Эвакуация. 1941—1942 гг.

А иногда и не терпели. Тут уместно вспомнить историю о «длительных гастролях» (эвфемизм понятия «эвакуация») в Свердловске МХАТ имени А.М. Горького[164]. Театр был эвакуирован из Москвы в ноябре 1941 года в Саратов, где пробыл до июля 1942 года. Но началось летнее наступление гитлеровцев в сторону Сталинграда, и Саратов оказался в «угрожаемой зоне»; город стали бомбить, и МХАТ решено было переместить подальше от фронта – в Свердловск. Они долго плыли на пароходе по Волге и Каме, потом ехали на поезде – и к месту назначения добрались лишь в августе. Вскоре по прибытии по местному радио выступил И.М. Москвин, фактический руководитель театра (директором он станет в 1943 году после смерти В.И. Немировича-Данченко): мол, отдыхать после долгого пути не намерены, гастроли начнут уже в двадцатых числах августа. Прозвучала в его выступлении и такая фраза: «Приступая к работе в Свердловске, мы чувствуем уже с первых шагов большую заботу о театре руководителей областных и городских партийных и советских организаций».

О мхатовцах действительно позаботились: поселили в лучшей тогда в городе гостинице «Большой Урал», для работы предоставили помещение Оперного театра – и зал самый вместительный, и совсем рядом с гостиницей. И они выложились, что называется, по полной: за месяц на сцене Оперного и разных других площадках дали 70 представлений, и все с полным аншлагом; готовили новую злободневную постановку.

Но в сентябре в Свердловск прибыл еще один эвакуированный коллектив – балетная труппа ленинградского театра имени Кирова (с молодой примадонной Улановой), им тоже нужна была сцена Оперного: другой пригодной для них в городе не было. Но и свой оперный готовил к открытию сезона «Руслана и Людмилу». Как поделить одну сцену на троих? Быть «третьим» МХАТ не пожелал и обратился за поддержкой в Совнарком; там его претензии поддержали. А Свердловский обком со своим решением не спешил, мхатовские корифеи попытались пробиться на прием к В.М. Андрианову, а он для них не выкроил времени.

И тогда они написали очень резкое письмо на имя В.М. Андрианова, где напомнили о заслугах театра, сослались на Ленина и Сталина, объявили о завершении своих «гастролей» 13 октября и «сожгли мосты»: «Мы не считаем для МХАТа удобным дальнейшие споры по этому вопросу и не желаем ставить МХАТ в положение бедных, надоедливых родственников – поэтому просим дать указание соответствующим организациям о предоставлении необходимого помещения для хранения имущества МХАТа до решения в ЦК ВКП(б) и СНК СССР вопроса о дальнейшей судьбе МХАТ СССР».

Можно сколь угодно критиковать политику Советского государства в отношении искусства, но нельзя отрицать, что отношение это было самым серьезным. И В.М. Андрианов (который на самом деле не избегал встречи с мхатовским руководством, а просто в те дни дневал и ночевал на Уралмаше, где занимался непростыми и неотложными проблемами танкового производства) отреагировал на мхатовский ультиматум разумно или не очень, зато быстро и конкретно: тут же подписал распоряжение о «рокировке» театральных коллективов, в результате которой МХАТ получал-таки в единоличное пользование помещение Оперного. Боюсь, что, если бы это распоряжение стало выполняться, ситуация стала бы еще хуже: конфликт не только не был бы погашен, но в него втянулись бы другие коллективы… Не знаю «закулисной» стороны дела (и Л.В. Петрова, на публикацию которой я опираюсь, излагая этот сюжет, о том не пишет), но «гордиев узел» разрубили в ЦК: распорядились о срочном возвращении театра с затянувшихся «гастролей» в Москву. Мудро, да и время для возвращения подошло: в октябре 1942 года столица находилась уже вне «угрожаемой зоны».

Москвичи и «аборигены»

В контексте эвакуации рассматривается обычно организация в Свердловске Уральского филиала Всесоюзного научно-исследовательского химико-фармацевтического института (ВНИХФИ). В принципе это правильно, но есть нюансы.

В современном научно-историческом очерке об этом событии говорится недвусмысленно: «В исследовательский коллектив вошли эвакуированные из Москвы сотрудники центрального института, а также бывшие студенты и аспиранты кафедры органической химии УПИ»[165]. Глаз придирчивого читателя в этой короткой фразе сразу зацепится за маленькую неточность: в то время, о котором идет речь, знаменитый уральский вуз назывался не политехническим (УПИ), а индустриальным (УИИ) институтом. Но, думаю, авторы процитированной книги сознательно употребили не забытую почти всеми аббревиатуру, а короткое и благозвучное «имя», которое и сегодня на слуху, хоть УПИ сегодня тоже нет, а есть УрФУ – Уральский федеральный университет.