Эвакуация. 1941—1942 гг.

Профессор-химик Постовский был уникальный специалист. Он получил базовое образование в Мюнхенской высшей технической школе, а научную подготовку – в лаборатории будущего нобелевского лауреата Ганса Фишера. В 1926 году его пригласили заведовать кафедрой органической химии в Уральский политехнический институт; он оставался в этой должности и в годы войны, и после – в общей сложности на протяжении пятидесяти лет. За выдающиеся научные заслуги И.Я. Постовский был награжден шестью орденами, отмечен двумя Сталинскими премиями, удостоен звания «Заслуженный деятель науки и техники РСФСР», избран действительным членом Академии наук СССР, минуя непременную ступень членкорства.

Особо подчеркну, что еще в предвоенные годы под руководством Постовского впервые в мире был синтезирован сульфидин – первенец гаммы сульфамидных препаратов, сыгравших исключительную роль в советском здравоохранении периода Великой Отечественной войны. (Чуть позже, причем независимо от Постовского, сульфидин был синтезирован О.Ю. Магидсоном в московском ВНИХФИ, а затем британцем Лайонелом Уитби, который, однако, раньше советских коллег подсуетился насчет патентования своей разработки. Идея витала в воздухе, но лишь очень подготовленный глаз смог ее разглядеть.)

В общем, нет загадки в том, что именно И.Я. Постовского руководство наркомздрава решило назначить научным руководителем филиала московского института, при том что сам Исаак Яковлевич был этому назначению очень не рад, даже назвал его бесцеремонным. Бесцеремонным – потому что с ним это назначение предварительно не согласовали, его возможностями не поинтересовались. Между тем он и до того был перегружен сверх меры: полная профессорская учебная нагрузка в институте, заведование кафедрой, должность декана химико-технологического факультета (он состоял в этой очень хлопотной должности к тому времени уже седьмой год, давно просился в отставку, но ему никак не могли найти замену), научное руководство сульфамидным производством на химфармзаводе. И вот ко всему этому добавлялся еще филиал, а это не только клубок научно-прикладных проблем, требующих неотложного решения, но и целая группа новых сотрудников – по-видимому, с большинством из них он раньше даже не был знаком, а теперь нужно было из них создавать работоспособный коллектив.

Было Исааку Яковлевичу в тот момент чуть меньше сорока четырех лет, он от рождения обладал завидным здоровьем, однако с новым назначением перешагнул черту своих физических возможностей. Но и отказаться было невозможно: война, родина требует. Да, собственно, и альтернативной кандидатуры не было. Правда, директора филиала в штате головного института изыскали – энергичную женщину Кетевану Архиповну Чхиквадзе. Она и химию знала (кандидат наук), знала и институт, умела ладить с начальством. Словом, как администратор она была на месте. Но научное руководство филиалом – это не ее уровень, да и не ее забота. Другие же специалисты из Москвы обладали высокой квалификацией (надо отдать должное руководству института: составили «десант» из хороших специалистов), но каждый – в своей конкретной области.

Нет сомнений в том, что именно вступление в должность научного руководителя филиала ВНИХФИ и побудило Постовского завести дневник: первые записи сделаны если и не в самый первый, то уж точно в первые дни работы филиала. Видимо, он рассчитывал, что фиксация текущих событий поможет ему не упустить из поля зрения какие-то значимые подробности: с кем-то поговорил, что-то решили. Но он скоро хорошо запомнил новых сотрудников, а деловые вопросы, которые с ними решались повседневно, выстроились в его памяти в некую систему, подобную той, что помогает шахматному гроссмейстеру вести сеанс одновременной игры на двух десятках досок. Надобность в «вахтенном журнале» отпала. Между тем Исаак Яковлевич продолжил вести дневник, хотя уже нерегулярно. В первое время он допускал интервалы в один, два, три дня, потом не делал записей неделями, наконец – месяцами. С одной стороны, понятно: на дневник у него просто не было времени, но если так – почему он все-таки не отказывался от дневника совсем? Впрочем, по-моему, понятно и это: перегруженному организационными проблемами, научными идеями и отягощающими все эти повседневные дела нравственно-психологическими коллизиями руководителю рождающегося коллектива временами не просто хотелось, но, видимо, было настоятельно необходимо «поговорить с самим собой». Можно было, конечно, «поговорить» и «про себя» – во время какой-нибудь паузы в работе, по пути с работы или перед сном, – но совсем иное дело, если на бумаге: тут каждый ход мысли приобретает законченность и наглядность, и мысль додумывается до конца.