Эвакуация. 1941—1942 гг.

В ноябре комиссия подготовила доклад правительству «О мобилизации ресурсов Урала»[252]. Этот документ, не столь уж объемный, если принять во внимание масштабность отраженного в нем объекта, – чуть больше 200 страниц машинописи, – впечатляет своей дотошностью. В его десяти разделах с исчерпывающей полнотой отражено реальное положение дел на тот момент в черной и цветной металлургии Урала, в лесохимии, энергетике, в железнодорожном транспорте, водном хозяйстве, сельскохозяйственном производстве и т. д. Достоверность систематизированных в каждом разделе данных удостоверялась именами разработчиков каждого раздела: во всех случаях это были самые компетентные специалисты в своей области, по большей части академики или ведущие профессора. Исходным пунктом всего расклада явились «естественные» (природные) ресурсы Урала. Вот, дескать, богатства, которыми мы реально располагаем: рудные запасы – уже разрабатываемые и только еще разведанные, но их можно начинать осваивать, если в том будет нужда; нерудные ископаемые – например, сырье для изготовления огнеупоров; топливные, водные, лесные ресурсы. И вот перерабатывающие предприятия – коренные уральские и добавившиеся к ним эвакуированные. Практически все необходимое у нас есть. (Представьте, как обнадеживающе звучал этот вывод в то время, когда криворожские железные руды, донецкие угли, никопольские марганцы, тихвинские бокситы остались на оккупированных территориях!) Надо лишь этими ресурсами по-хозяйски распорядиться: что-то извлечь из природных кладовых, переработать, одно с другим сочетать, а недостающее изыскать или построить. Где знаний и опыта недостает – наука может и готова помочь.

Представить этот доклад в «инстанциях» Комаров поручил И.П. Бардину – председателю Уральского филиала Академии наук и заместителю председателя комиссии. Бардин представил его президиуму академии в Казани, В.М. Молотову в Куйбышеве (где находилось в эвакуации правительство), Н.М. Швернику (как председателю Совета по эвакуации), а потом и Сталину в Москве. Везде доклад получил самую высокую оценку. Молотов прислал в Свердловск одобрительную телеграмму, а Сталин принял Бардина у себя в Кремле для делового разговора. Работе Комиссии Комарова – так ее для краткости (и по справедливости) стали называть – дали добро на самом высоком уровне.

Любопытно отметить, что партийный «гид» И.С. Пустовалов, приставленный обкомом партии к президенту академии на короткое время остановки того в Свердловске по пути в Боровое, обнаружил такое знание всего комплекса связей, значимых для организации работы на оборону «всем миром», и такое умение выстраивать контакты между нужными для общего дела людьми, что В.Л. Комаров счел необходимым включить его в организационное ядро комиссии. И, пожалуй, не было среди ближайших сподвижников президента академии в те месяцы человека, который поспособствовал бы успеху дела больше, нежели этот партийный куратор. Зная деятельность комиссии изнутри, Иван Степанович писал полвека спустя в своих воспоминаниях, что она «была тесно связана с широкими массами ученых и специалистов. Она отнюдь не подменяла, а лишь объединяла и координировала деятельность многих научных учреждений, направляя усилия их коллективов к совместному и наиболее успешному разрешению в кратчайшие сроки самых неотложных проблем военного времени»[253].

Со своей стороны добавлю, что принципы согласованности и сбалансированности, положенные в основу работы Комиссии Комарова, напоминают об изначальном замысле наших народно-хозяйственных пятилетних планов, но уже в годы первой пятилетки те намерения были смяты и отброшены большевистским «давай-давай!», что в определенной мере поднимало энтузиазм (стахановское движение, ордена, почетные звания), но привело к дезорганизации и дискредитации нашу плановую систему. Не решусь утверждать, что при работе Комиссии Комарова разумные принципы неукоснительно соблюдались, но тут, по крайней мере, именно они, а не «проценты» или «штуки», были показателями успешной деятельности «в едином строю».