Эвакуация. 1941—1942 гг.

И вот разразилась война, возникла необходимость в эвакуации научных учреждений и всего хозяйства академии. Это примерно как выносить вещи из горящего дома: В.Л. Комарову руководить такой работой было бы непосильно, и она вполне резонно была поручена вице-президенту О.Ю. Шмидту.

Шмидт все сделал, как говорится, по уму: нашел и «хлебный» Ташкент, и гостеприимную Казань, и для Е.О. Патона с его лабораторией определил место, где тот принесет больше пользы воюющей стране, нежели оставался бы в Киеве, пусть даже тот город не был бы оккупирован. И, конечно, в этот ряд продуманных и хорошо организованных решений нужно поставить сбережение самых прославленных, но уже очень пожилых академиков на казахстанском курорте. Причем включение в список «почетных беженцев-курортников» В.Л. Комарова выглядело вполне резонным: хоть тому и шел «всего» 72‑й год, а коллегам, направляемым в Боровое, было уже под 80, а то и за 80, здоровье его вызывало большое беспокойство.

И все-таки нельзя не признать, что Шмидт допустил оплошность, не обговорив предварительно это решение с самим Комаровым. Как бы он ни был перегружен хлопотами, обязан был выкроить полчаса, чтобы с ним поговорить. Но он этого не сделал, видимо, рассудив, что ситуация очевидна, а время не располагает к «цирлих-манирлих». Получилось, что подчиненный решил судьбу своего начальника, не интересуясь его мнением. И как бы вы на месте Комарова отреагировали на такое к себе отношение?

Ситуация, между тем, подогревалась прецедентами. Отто Юльевич еще в предвоенные годы не раз пренебрегал субординацией: когда президента не оказывалось на месте (находился в отъезде или в больнице), вице-президент по своему разумению решал за него те или иные вопросы (пусть не самые принципиальные). Мало того, когда Комаров после того появлялся, Шмидт не считал нужным докладывать ему об этом самовольстве. Узнавая о таких решениях случайно, Владимир Леонтьевич обижался, но Шмидт не придавал тому значения: мол, стариковские чудачества.

Но то были мелочи, а в случае с «высылкой» в Боровое Комарову увиделась попытка, воспользовавшись благим поводом, устранить от дел президента Академии наук и самочинно присвоить его функции. Так наметился нешуточный конфликт. Нынешние биографы В.В. Богатов и И.А. Урмина по какой-то причине конфликтом эту коллизию признавать не хотят: так, мелкое недоразумение. Они ссылаются при этом на деловые письма, которые Шмидт посылал Комарову: ну да, вежливо, уважительно. Но ведь были еще и поступки.

Владимир Леонтьевич ехать в Боровое не захотел, но не захотел и в Казань, чтобы оказаться там вторым лицом при своем подчиненном. Высказал желание остаться в Москве, однако в правительстве ему строго указали: были решение ЦК и решение президиума академии; нельзя вносить дезорганизацию, нужно подчиниться и все-таки поехать в Боровое.

Между прочим, тоже ведь проявили заботу о «народном достоянии».

И Комаров поехал в Боровое. Но не доехал! Примерно в середине пути (а путь в той обстановке измерялся не столько километрами, сколько сутками, проведенными на вагонной полке) он сделал остановку в Свердловске. Этот факт отражен во всех источниках, касающихся темы эвакуации Академии наук, но, кажется, никто не пытался толком объяснить, чем была вызвана (по крайней мере, мотивирована) эта остановка. Может, старый человек просто хотел отдохнуть от утомительной дороги и набраться сил для продолжения пути, но не исключено, что он еще не свыкся с мыслью, что дела академии не должны его больше волновать, и хотел «хозяйским оком» взглянуть на то, как в уральском тылу налаживается работа эвакуированных институтов и как они взаимодействуют с местными научными организациями ради общей цели – победы над врагом. Так или иначе, просто беженцем он себя не чувствовал.

Не как беженца приняли его в Свердловске и партийные власти. В источниках не говорится, знали они интригах О.Ю. Шмидта или не знали, а может, просто не пожелали знать, а только неожиданный визит его в Свердловск они восприняли как нечаянный подарок судьбы. Дело в том, что промышленность Урала уже активно перестраивалась на военный лад; производство сложных видов вооружения требовало освоения наукоемких технологий, о значении интеллектуального ресурса здесь судили не понаслышке – и тут вдруг «в открытом доступе» в городе появляется главный организатор всесоюзного научного процесса! Естественно, В.Л. Комарова не только «окружили теплом и заботой», но и приставили к высокому гостю на время его визита чрезвычайно информированного и почти всемогущего (в смысле куда-то попасть или что-то узнать из первых рук) в тех условиях «гида» – секретаря обкома И.С. Пустовалова.

Иван Степанович Пустовалов (1908–1987), как и большинство партийных и советских руководителей области той поры, был молод: в 1941 году ему исполнилось только 33 года. У него была очень советская биография, и был он деятелен, неплохо по тому времени и разносторонне образован и, что в данном случае было особенно важно, допущен к военным и государственным секретам.