Эвакуация. 1941—1942 гг.

Между тем население, расколотое историческими катаклизмами предшествующих десятилетий (начиная еще с дореволюционных времен), вовсе не чувствовало себя единым социальным организмом – на что, собственно, и рассчитывали (не без оснований!) гитлеровские стратеги. Поэтому еще в 1930‑е годы руководством страны была поставлена задача формирования морально-политического единства советского общества, превращения разнородного и разобщенного

населения СССР в единый социальный организм – советский народ

. Решению этой задачи придавалось не меньшее значение, нежели строительству новых заводов и перевооружению армии.

Как она решалась – на эту тему можно целый трактат писать. Принятие так называемой «сталинской» Конституции – впервые декларировавшей социальную однородность советского общества. Важные акценты в политическом докладе Сталина на XVIII съезде ВКП(б). Повсеместное изучение «Краткого курса истории ВКП(б). Создание всепроникающей сети политучебы, исправной работы которой партийные органы требовали не менее строго, нежели выполнения производственной программы.

В одной из первых глав («Да, Великая, да, Отечественная») я подробно, опираясь на архивные документы, показал, как работали эти механизмы. Еще раз подчеркну, что главными объектами партийно-политической пропаганды были трудовые коллективы, в чем был, я бы сказал, тройной резон. Во-первых, Советская Россия даже после всех пертурбаций индустриализации и коллективизации ментально оставалась по преимуществу крестьянской страной, а для крестьянского (христианского, общинного) сознания жить «на миру» было делом понятным и привычным. Во-вторых, коллективное мнение, с которым вынужден бы сверять свое поведение, даже мысли и переживания, советский человек, легче поддавалось воздействию извне (управлению, если угодно), нежели внутренний мир индивидов, из которых этот коллектив состоит (и какая разница, что он там про себя думает – лишь бы жил и работал «правильно»). Наконец, коллективное мнение в ту пору не столько даже под влиянием «массово-политической работы», сколько под воздействием обстановки на фронтах и в тылу, было настроено на борьбу с захватчиками, так что любой коллектив тогда был «за правое дело».

Вот так и совершался единственно спасительный для того времени процесс – превращение травмированного в ходе общественных перемен и разобщенного населения СССР в советский народ. Не все получалось, как рассчитывали, но результат был вполне приемлемый. И эвакуированные харьковчане (неважно, что у них там значилось в «пятой графе»: русский, украинец, еврей; неважно, был он ведущий инженер или простой слесарь), и ленинградцы, перевезенные полуживыми через Ладожское озеро, и полураздетое, полуголодное строительное воинство генерала А.Н. Комаровского, и будущий академик-ракетчик В.П. Глушко в казанской «шарашке», и другой будущий «космический» академик Б.В. Раушенбах на кирпичном заводе в Нижнетагильском спецлагере, и поэт Борис Ручьев, которому выпала доля копать грунт и дробить камни «у края Родины, в безвестье», – все они ощущали себя гражданами своей страны и частицами советского народа, ведущего справедливую войну, от исхода которой зависит их личная судьба.

Не соглашусь с нынешними критиками «сталинизма», что партийно-политическая пропаганда военных лет манипулировала коллективным мнением: все-таки, судя по документам той поры, вести ее поручалось самым уважаемым членам коллектива, и они, даже если не обо всем могли говорить вслух, все-таки опиралась на правдивую информацию и преследовала реальную высокую цель.

Другое дело, что для достижения быстрого и верного эффекта порой использовались приемы и средства, которые трудно оправдать даже применительно к тому времени. Я имею в виду, что широкий спектр воспитательных (назовем их так) мер дополнялся мерами карательными. Пожалуй, тогда на коллективном уровне даже к ним относились с бо́льшим пониманием, нежели я сегодня, но понимание не есть оправдание.

Особо хочу подчеркнуть, что коллективное мнение – в сущности, оно было идеологией Победы – равно разделяли и старый больной президент Академии наук, и семнадцатилетний парнишка, достойно ответивший на ночной телефонный звонок Сталина, и члены комсомольско-молодежных «фронтовых» бригад, где бригадиром мог оказаться и 35‑летний коммунист, и 19‑летняя вчерашняя школьница, которой недоставало роста, чтоб управляться с большим станком, – приходилось сооружать деревянный помост. Наверно, и тогда не обходилось без споров между «отцами и детьми», но не было противостоящих друг другу «субкультур»: все были объединены общей заботой, одержимы общей страстью.