Эвакуация. 1941—1942 гг.

А сейчас на Уралмашзаводе работает, по неофициальным данным, всего-навсего две с половиной тысячи человек. Но вот что поразительно: жилой район Уралмаш разросся нынче аж до 300 тысяч человек! При этом, если заняться опросом случайных прохожих на улице, то не только 10 из 10, но и 100 из 100 ответят вам, что ни сами они, ни кто-нибудь из их близких никакого отношения к заводу не имеют. Между тем, казалось бы, утратив свое градообразующее предприятие, район депрессивным не выглядит. Детройт – «призрак», а Уралмашу (не заводу, а бывшему «соцгороду»), кажется, любые кризисы нипочем.

Насчет столицы американского автопрома скажу одно: ее деградация угасания американской цивилизации не предвещает – переживут. Но это не моя тема.

Однако не вижу особой загадки и в том, что жилой район Уралмаш благополучно выживает при разрушении Уралмашзавода. Дело, конечно, не в особой стойкости людей «уралмашевской закалки», а в том, что огромный жилой массив при почти не существующем заводе – не автономное поселение, а часть мегаполиса, где «рабочих мест» даже в кризисные времена полно. Есть великое множество разных контор, нашедших «свою нишу»; мальчики на велосипедах развозят пиццу – тоже работа; «требуются расклейщики рекламы» – объявление, которое я много раз видел при входе в свой подъезд. До пандемии ковида целая армия «иностранцев» подметала тротуары и стригла газоны; нынче их «рабочие места» вакантны, и власти взывают к отечественным пенсионерам. В конце концов, нынешний Екатеринбург разгорожен трехметровыми металлическими заборами, металла на них уходит, вероятно, не меньше, чем когда-то на уралмашевские танки и самоходки, а охрана при воротах и шлагбаумах по численности, несомненно, превосходит уралмашевские штаты военных времен. Да все мужички в силе – не чета доходягам, умиравшим у станков на глазах высокого партийного начальства. В общем, работа есть, жить можно.

Так, может, мы – страна, – пройдя грозовыми дорогами героического и трагического века, и достигли наконец той стадии умудренности, когда ясно осознаешь: это твой потолок, это твоя судьба, и нечего гоняться за журавлем в небе? Возобладавшая нынче идея «стабильности», кажется, именно это имеет в виду.

Стабильность как альтернатива «великим потрясениям» – ценность действительно непреходящая; еще Конфуций, согласно легенде, лишь врагу желал «жить в эпоху перемен». Однако точно ли то стабильность, что нынче за нее выдается? Обратимся хотя бы к «аналоговой модели» Четкарино. Ржавеющая без применения сельхозтехника, заросшие бурьяном и кустарником пашни, разваливающиеся от непогоды опустевшие корпуса животноводческой фермы, догнивающие избы с заколоченными дверями и окнами, чуть подлатанное помещение, поделенное, условно говоря, между державным двуглавым орлом, триколором и михалковским гимном, – вы готовы воспринимать эти реалии современной российской жизни как признаки стабильности?

Ах да, есть ведь еще ухоженные подворья с целым табуном иномарок, дежурящих за воротами. Но вот что меня смущает. Нынешним их работящим хозяевам – как минимум за сорок, а чаще за пятьдесят и больше. Дети-то у них где? В городах, за малым разве что исключением. Захотят ли они вернуться, когда пробьет час, в Четкарино, чтоб продолжить отцовское дело? А, собственно, в чем оно заключается, отцовское дело на этом подворье? Стоит ли оно того, чтобы, бросив уже обжитой город (Каменск, Шадринск, Екатеринбург) и приобретенную в городе специальность, отправиться его продолжать?..

Но село в дальнем уголке области, где случайно побывал пять лет назад, я рассматриваю здесь – для наглядности – только как «аналоговую модель» нынешней России. Полагаю, что читатель без моей подсказки способен подняться на ступеньку выше в этом рассуждении, оценить перспективы стабильности «общероссийской».

А я хочу, завершая главный сюжет этой книги, обратить внимание читателя на разительный контраст двух эпох: катастрофа 1941 года – и «стабильность» 2021‑го.

<p>Накапливалась энергия роста</p>

В первые месяцы Великой Отечественной войны страна подвергалась реальной опасности разрушения, однако не только выдержала сокрушительный удар, но – ценой, конечно, запредельных усилий и невосполнимых потерь – стала прочней и, как минимум, удвоила, а то и увеличила в разы свой военно-промышленный, научно-технологический и даже человеческий потенциал. Сразу поясню, что, говоря о человеческом потенциале, имею в виду не человеческие жизни в их физическом измерении, тут потери были чудовищны и приуменьшить их было бы кощунственно. Нет, я говорю о человеческом потенциале как творческом факторе – особом и ничем не заменимом ресурсе развития. Создать в любой сфере деятельности нечто такое, чего прежде не было, выйти за привычные границы возможного, решить проблему, которая казалась нерешаемой, даже пожертвовать личным ради общественного – такие задачи не для «искусственного интеллекта», не для компьютерных технологий; это и есть примеры реализации именно человеческого фактора.