Эвакуация. 1941—1942 гг.

Зал ему, естественно, аплодировал: заявление о прочности Советского государства в тот момент не должно было вызывать ни малейших сомнений. А если у кого-то они и были – их следовало держать в прочно запертых тайниках души. Дело даже не в том, что, высказав их вслух, можно было нарваться на репрессии: вирус сомнений, привнесенный кем-то (даже в благом устремлении к правде) в перенапряженный организм общества, мог возбудить опасный недуг, и результат мог быть, увы, печальный…

Но в наглухо зашторенной душе вождя этот «вирус», точно, таился, и Сталин освободил-таки его, когда тот был уже не опасен. В знаменитом тосте на приеме в Кремле в честь командующих войсками Красной армии (24 мая 1945 года) Сталин высказал мысль, видимо, мучавшую его все четыре года войны: «У нашего правительства было не мало ошибок, были у нас моменты отчаянного положения… Иной народ мог бы сказать Правительству: вы не оправдали наших ожиданий, уходите прочь, мы поставим другое правительство, которое заключит мир с Германией и обеспечит нам покой. Но русский народ не пошел на это, ибо он верил в правильность политики своего Правительства и пошел на жертвы, чтобы обеспечить разгром Германии. И это доверие русского народа Советскому правительству оказалось той решающей силой, которая обеспечила историческую победу над врагом человечества, – над фашизмом»[64].

«Бурные, долго не смолкающие аплодисменты», вызванные этим признанием, закрепили (по крайней мере, в официальном обиходе) представление о, скажем так, монолитности советского народа как о непреложной истине, подтвержденной самим фактом сообща завоеванной Победы. И, как всякая очевидность (снег холодный, а вода мокрая), проблема морально-политического единства советского народа во время Великой Отечественной войны оказалась вне поля научно-исследовательской проблематики, да и документы, на которые мог бы опереться исследователь, обратившись к этой проблема, хранились под грифом «секретно».

Впрочем, не все: те, которыми очерчивались границы явления, не затрагивая его внутренней сути, как раз были предметом самой настойчивой пропаганды.

Опорное понятие

Заключительную часть своего радиообращения 3 июля 1941 года Сталин начал с формулировки, которой была заложена идеологическая основа стратегии отражения вражеского нашествия: «Войну с фашистской Германией нельзя считать войной обычной. Она является не только войной между двумя армиями. Она является вместе с тем войной всего советского народа против немецко-фашистских войск… Вместе с Красной армией поднимаются многие тысячи рабочих, колхозников, интеллигенции…» Далее он говорит о «всенародной Отечественной войне», о «нашей Отечественной войне». И завершает: «Все силы народа – на разгром врага!»[65]

Это было не первое появление в публичном пространстве понятия «Отечественная» применительно к войне советского народа против гитлеровской Германии. Впервые такое определение прозвучало в полдень 22 июня 1941 года – в радиообращении В.М. Молотова по случаю начала войны. Однако, по свидетельству самого Молотова, текст его выступления составлялся не им одним, над ним поработало все Политбюро и Сталин в том числе. Неважно, кто произнес слово «Отечественная» первым; важно, что с первого же дня войны оно стало ключевым в организации сопротивления врагу.

Думаю, потому это определение сегодня особенно настойчиво атакуется публицистами антисоветского толка, которые пытаются – чем: сыростью, плесенью, ржавчиной? – разрушить фундамент нашей памяти о войне.

Кажется, от Суворова-Резуна пошло: не была, мол, она ни отечественной, ни великой. Некоторые публицисты (не стоит популяризировать их имена) его «наживку» с готовностью заглотили. Доводы у них были разные: народ, дескать, воевал под нажимом НКВД и под контролем заградотрядов; война будто бы могла называться отечественной, пока врагов изгоняли со своей территории, но когда вступили в Европу – быть таковой перестала; войну вела сталинская клика за то, чтоб удержаться у власти, а народу она была не нужна – ну, и иные фантазии в том же духе на эту тему.

Естественно, многие такую перелицовку здравого смысла категорически не приняли, и среди тех, кто достойно ответил Резуну, был Л.А. Аннинский. Писатель, правда, отдал дань «демократическим» веяниям: допустил, что «у Сталина был злой умысел. Как и у Гитлера <…> Но когда зарубежное воинство вторгается в твой дом, – продолжил он уже свою тему, – тут начинается совсем другая драма. И ”ярость масс” переходит в другой регистр. Это уже народная война. Отечественная. С чего она начинается, кто там кого подловил, упредил, объегорил – все это уже неважно. Отечественная война становится фактом, и от нее отсчитывается все <…> Никуда не уйдут из нашей истории ни московская осень сорок первого, ни ленинградские блокадные зимы, ни весна сорок пятого. Ни отчаянность Сталинграда, ни партизанская эпопея Беларуси, ни миллионы калек, умерших в госпиталях Урала и Сибири, ни миллионы бойцов, чьи кости безымянно разбросаны по брянским лесам и украинским степям»[66].