Эвакуация. 1941—1942 гг.

Стоит обратить внимание на труднообъяснимый «ляп», допущенный авторами этого циркуляра: подписан он 6 июня 1941 года (кстати, под ним стоит подпись фон Браухича, непосредственного начальника Гальдера), а институт политических комиссаров в Красной армии был упразднен еще 12 августа 1940 года. Неужто на протяжении десяти месяцев хваленая германская разведка о том не знала? Или немецкая штабная бюрократия не поспевала за событиями? Впрочем, для нас здесь ни эти причины, ни самый тот «прокол» не имеют особого значения, тем более что вскоре после начала войны (16 июля 1941 года) институт комиссаров был восстановлен и «указания» снова обрели актуальность. (Правда, в октябре 1942 года его упразднили уже окончательно в пользу единоначалия в войсках.) К тому же нет ничего неожиданного в преступном распоряжении нацистских вождей отстреливать неугодных рейху людей: до того вне закона объявлялись евреи и цыгане, теперь вот красноармейские политработники.

Примечательно другое: как ни бодрили себя гитлеровские стратеги мыслью, что Советский Союз непрочен, но твердой уверенности в том не имели. Возможно, относиться с опаской к нескладному, но быстро набирающему силу гиганту побуждал их опыт сотрудничества с «Советской Россией» в тридцатые годы: малограмотные «большевики» прямо на их глазах умели добиваться гораздо большего, нежели от них ожидалось.

Так или иначе, собираясь разрушить «колосса на глиняных ногах» одним ударом, немцы искали способы ослабить его фундамент. Фигурально выражаясь, фундамент можно подорвать динамитом или тротилом, а можно извести сыростью, плесенью, ржавчиной. Второй способ, при отсутствии прямых военных действий между враждебными государствами, единственно возможен, но он отнюдь не отбрасывается за ненадобностью, когда противостояние переходит в «горячую фазу». Геббельсовское «министерство правды» работало в тесном контакте с нацистской военно-политической верхушкой, в результате «идеологическое оружие» изощренно использовалось против СССР и до нападения 22 июня, и уже после начала военных действий.

Так, из дневника Гальдера известно, что на совещании у фюрера 17 мая 1941 года в числе полутора десятков стратегических вопросов рассматривался и такой: «План мероприятий по разложению населения Украины и Прибалтики»; суть его в дневнике не раскрывается, но можно догадываться. Директивой по вопросам пропаганды в период нападения на Советский Союз, подписанной Йодлем 6 июня 1941 года, предписывалось разъяснять (не сказано – кому), что «противником Германии являются не народы Советского Союза, а исключительно еврейско-большевистское советское правительство», что «германские вооруженные силы пришли в страну не как враг, что они, напротив, стремятся избавить людей от советской тирании». При том что (в другом документе) категорически утверждается: «Эта борьба должна преследовать цель превратить в руины сегодняшнюю Россию, и поэтому она должна вестись с неслыханной жестокостью»[59]. И совсем уж откровенно: «…пропаганда должна вообще способствовать распадению Советского Союза на отдельные государства»[60].

Опасность диверсий противника на «идеологическом фронте» хорошо ощущало и понимало советское руководство. И.В. Сталин, подводя итог первых месяцев войны в традиционном докладе по поводу 24‑й годовщины Октябрьской революции (6 ноября 1941 года), отметил: «Немцы рассчитывали… на непрочность советского строя, непрочность советского тыла, полагая, что после первого же серьезного удара и первых неудач Красной армии откроются конфликты между рабочими и крестьянами, начнется драчка между народами СССР, пойдут восстания и страна распадется на составные части, что должно облегчить продвижение немецких захватчиков вплоть до Урала»[61].

Это говорилось в тот момент, когда военное противостояние между захватчиками и защитниками уже достигло предельного накала, но коренной перелом еще не наступил. В оборонительной фазе продолжалась Московская битва, ситуация в целом была неустойчивая, и дальнейший ход событий – неясен. Сталин тогда не мог знать, что враг изначально не собирался продвигаться «вплоть до Урала», и мог надеяться, что: «Еще несколько месяцев, еще полгода, может быть годик, – и гитлеровская Германия должна лопнуть под тяжестью своих преступлений»[62] (это он говорил на другой день – обращаясь уже к участникам легендарного парада на Красной площади). Однако срок, установленный разработчиками плана «Барбаросса» для молниеносной победы над СССР, к тому времени истек; Германия, вопреки всем ее расчетам, интересам и даже возможностям, увязла в затяжной войне. Так что Сталин, развивая в своем докладе мысль о надежде захватчиков на непрочность советского строя, с полным правом продолжил ее так: «Но немцы и здесь жестоко просчитались. Неудачи Красной армии не только не ослабили, а наоборот, еще больше укрепили как союз рабочих и крестьян, так и дружбу народов СССР»[63].