Эволюция эстетических взглядов Варлама Шаламова и русский литературный процесс 1950 – 1970-х годов

Шаламов описывает тенденции развития современного ему литературного процесса, которые состоят в связи с наукой, изменением роли и свойства литературного языка, утратой актуальности традиционных форм («деревенской прозы», например) и необходимостью появления нового способа для описания событий XX века. Он активно разрабатывал тему связи науки с литературой и сам пытался включиться в научную жизнь, обращаясь в самый передовой на тот момент научный центр – в Тартуский университет. Не владея научным аппаратом, на что указывают авторы послесловий к статье, Шаламов обладал оригинальным мышлением, его идеи, восходившие к теориям ОПОЯЗа, заслуживали обсуждения в научных кругах.

Подводя итог размышлениям об эволюции концепции новой прозы Варлама Шаламова в историко-культурном и литературном контексте эпохи, можно выявить ряд ключевых тем, которые ее сформировали.

То видение литературы, и своей прозы в первую очередь, к которому Шаламов пришел к 1970-м годам, изложено им в письме И. П. Сиротинской. Такая форма была единственно доступным ему способом трансляции своих рассуждений. По словам Дмитрия Нича,

Лишенный возможности публичного изложения своих эстетических взглядов, профессионального диалога, критики, наблюдения за эволюцией читательских ожиданий и не надеясь когда-нибудь все это приобрести, Шаламов обобщает своей новаторский опыт в частном письме, адресованном в прямом смысле слова потомкам и не рассчитанном на ответ [Нич: 258].

Письмо, действительно, носит характер манифеста, недаром оно впоследствии было опубликовано как эссе.

После смерти Пастернака, разрыва с Солженицыным, Н. Я. Мандельштам Шаламову действительно не с кем вести подробный профессиональный и писательский разговор. Конечно, он состоял в переписке с Ю. А. Шрейдером, А. А. Кременским, его взгляды на поэзию были опубликованы в сборнике «Семиотика и информатика», случались и публикации в журнале «Юность». Но все же активных дискуссий, как в 1950-е и тем более как в 1920-е, уже не случалось.

Не случайно в черновиках фантастической пьесы «Вечерние беседы» в тюремно-лагерной обстановке встречаются лауреаты Нобелевской премии – И. А. Бунин, Б. Л. Пастернак, М. А. Шолохов и А. И. Солженицын. С ними Шаламов беседует в воображаемом пространстве.

Первым и, возможно, главным фактором формирования «новой прозы Шаламова» являются его занятия поэзией и осознанием себя в первую очередь как поэта. Ритмизованные рассказы «на звуковой основе»[66], написанные короткой фразой, проговариваемые («прокричанные») писателем вслух (как вслух читают стихи), приближают художественную прозу Шаламова к поэзии. Раскрывая понятие ритмизованной прозы по отношению к своим рассказам в письме А. А. Кременскому, Шаламов указывал на их непереводимость:

«Колымские рассказы», где создаются новые русские фразы без метафор, ритмизованные, – все это теряется и должно безнадежно теряться в переводе [Шаламов 2013: VI, 576].

Внимание к жанру, а точнее постоянная борьба с ним, также является особенностью художественного метода Шаламова. С середины XX века он отрицал жанр романа (возможно, поэтому рассказы Солженицына «Один день Ивана Денисовича», «Матренин двор», «Для пользы дела» и «Случай на станции Кочетовка» он принял, а романы категорически отвергал еще на этапе замысла). Назвав «Доктор Живаго» Пастернака сначала последним русским романом, а потом «Доктором Мертваго», Шаламов в борьбе с формой отрицал и безусловный авторитет Пастернака. Вишерские воспоминания названы антироманом, что снова подчеркивает неуместность этой традиционной, характерной для XIX века формы по отношению к содержанию, определенному катастрофами XX века.

Далее отрицается и форма рассказа, происходит «борьба с жанром рассказа». Здесь подразумевается следующее: наблюдаемая Шаламовым литература, по его словам, приближается к газетной передовице (см. письмо М. Гудзь о соцреализме), жанру нелитературному, калечащему язык. «Рассказ должен быть не документальным, но достоверным» – то есть отстоять от газеты, документа, но и не содержать вымысла.

Размышляя над еще большим усложнением творческой задачи, Шаламов отмечал в записных книжках, что его рассказы – поверхностны:

Все не описано – да и самые лучшие колымские рассказы – все это лишь поверхность, именно потому, что доступно описано [Шаламов 2004: 334].