Эволюция желания. Жизнь Рене Жирара

В своем первом комментарии Флетчер бросил Лакану вызов. «Фрейд был поистине простым человеком, – пояснил он. – Он не пытался плавать по поверхности слов. То, чем вы занимаетесь, напоминает деятельность паука: вы создаете очень тонкую сеть без какой-либо человеческой реальности внутри… А вся эта метафизика не нужна. Схема была очень интересной, но, похоже, она не имеет никакого отношения к реальности наших действий – к еде, половому акту и так далее». Таковы, по крайней мере, сильно отредактированные высказывания, напечатанные в «Структуралистской дискуссии», которые едва ли передают всю тамошнюю истерию и свистопляску (вероятно, по этому разделу прошлась редакторская рука осмотрительного Донато).

На реальной конференции, а не в версии, дипломатично переработанной Донато, в голосе Флетчера прорезались обвинительные нотки: «Vous, vous monsieur…»221 Он атаковал, говоря на французском с британским акцентом, а Лакан упорно отвечал на своем английском, хромавшем на обе ноги. «Лакан упивался каждой секундой. Он был вылитый Чеширский кот, – сказал Макси. – Ангус просто с цепи сорвался».

«Мне следовало бы догадаться – а я оплошал, – в каком состоянии Ангус. Ангус ведь умнейший человек». Жирар, находившийся в другой части зала, «пытался спрятаться под стулом – такой это был конфуз, – сказал Макси. – Рене считал, что мы кое-чем обязаны Фонду Форда, этому „источнику всех благословений“. Я не спускал с него глаз. Он был верховным членом troika; порой на его лице читалось, что колеса отвалились и мы падаем в пропасть». Опасения Жирара относительно Фонда Форда вполне можно понять, так как «Питер [Коус] вообще реагировал на Лакана с зубовным скрежетом», —возможно, с тех пор, как Лакан стиснул его в своих медвежьих объятиях.

Макси считал, что надо как угодно исхитриться, но ни в коем случае не давать слово Уилдену. И все же кто-то передал микрофон Уилдену. «И тут Тони обрушился на Лакана и заявил: это был ваш огромный шанс, ваше первое публичное выступление в Штатах. Вам следовало всего лишь поговорить на своем языке, больше ничего, но в английском вы ни бум-бум». В схватку ввязался Гольдман – он атаковал Лакана еще и на процессуальных основаниях. В книге «Структуралистская дискуссия» почти нет свидетельств об этих раздорах: впоследствии высказывания смягчили, чтобы снизить «уровень децибел», но происходившее там все равно проглядывает между строк. Макси рассказывает: «Наступает полночь, но все хаотично продолжается, и Росолато говорит: „Ох, он каждый раз проделывает со мной такую штуку. Ставит мой доклад сразу после своего, а потом – финиш, времени не остается“. И тогда бельгийский лингвист Николя Рюве выступил с докладом, который мне показался более конкретным, чем у большинства участников, и структурализма в нем было больше. Но на этот доклад никто не обратил внимания. Увы».

Вернувшись в «Бельведер», Лакан принялся обзванивать весь Париж, в том числе Леви-Стросса и Мальро, излагая свою версию событий. В итоге отель выставил ему счет за телефон в размере 900 долларов. «В Париже подумали, что произошла маленькая революция», – сказал Макси. На самом же деле она случится днем позже.

Итак, в пятницу на сцену выходит Деррида, чей доклад закрывает симпозиум. «Довольно скоро стало ясно, что Деррида… короче, теперь это выражение употребляют все, но он даже тогда был интеллектуальный террорист. Манеры у него были лучше, чем у многих французских ученых. Но этот элемент ниспровержения авторитетов, очевидно, присутствовал, – сказал Макси. – Разумеется, это и стало динамитной шашкой, подложенной под заседание. Выступи он пораньше, в один из предыдущих дней, то, возможно, произвел бы меньший эффект. Но он выступал в конце».

Доклад Деррида был впечатляющей работой: изобиловал терминами, написанными курсивом, и образчиками словесной игры, чем впоследствии раздражал тех, кто не мог угнаться за вербальными фортелями Деррида или явно отказывался воспринять их всерьез. В докладе, написанном за десять дней, утверждалось, что нет никакой реальности, кроме имени, которое мы даем ей в тот или иной момент. Структуралисты допускали существование истока и центра, а Деррида видел только периферию. Язык насильственно врывается в «универсальное проблемное поле», и наступает «момент, когда в отсутствие центра или истока все становится дискурсом»222. Как мог бы структуралист изучать «структуру» текста, если у текста нет ни центра, ни какого-либо структурирующего принципа? Деррида выдвинул программу деконструкции, предлагая нам не отринуть знакомых философов, а прочесть их по-новому. Он призывал к взаимозамене знаков, освобожденных от какой бы то ни было тирании центра.

«Я то тут, то там употреблял слово „деконструкция“, но оно не имеет никакого отношения к разрушению. Иначе говоря, это просто вопрос того, чтобы – таково необходимое свойство критицизма в классическом смысле слов – зорко подмечать подтексты, историческое накопление осадка в используемом нами языке, а это не разрушение», – заявил он223.