Фантазии Дарио. Тру-крайм с поразительной развязкой

– Я помню… стол. С одной стороны сидела я, а она – с другой, как на допросе… Они постоянно заставляли меня рисовать. Хотя я и сама хотела, потому что понимала, что, пока я рисую, можно не говорить.

Однако надолго этого способа не хватило – Марту продолжали донимать весьма конкретными вопросами, желая получить определенные ответы. Спустя время она не выдержала и сдалась.

Когда Марте было около 10 лет, социальные службы нашли ей приемную семью. Она переехала жить к супружеской паре лет пятидесяти со взрослыми детьми. Проблемы начались с Эммы, ее новой матери. Женщина «всегда была очень холодной». Их отношения с самого начала были напряженными: никаких объятий, никаких выражений привязанности, только ссоры из-за миллионов мелочей. Эмма часто называла Марту лгуньей и напоминала, как ей «повезло», что они оставили ее у себя. Некоторые другие дети меняли семьи одну за другой.

– С приемной матерью я так и не почувствовала себя дочерью, – призналась она.

Свой восемнадцатый день рождения Марта провела дома, смотря на улицу за окном. В CAB ее предупредили: теперь, когда она выросла, ей надо быть осторожнее, ведь Они могут прийти за ней. Они. Те люди, которых они с другими детьми отправили в тюрьму, чьи жизни разрушили. Несколько дней Марта не могла справиться с тревогой, но затем пришла в себя и начала думать о будущем. Она понятия не имела, чем хочет заниматься, но ей нравились дети, так что она решила стать учительницей.

Если бы я не смотрел на нее на протяжении всей нашей встречи, если бы Марта была лишь голосом, я бы подумал, что она рассказывает мне чужую историю. В ее тоне я не слышал и следа боли. Она говорила отрешенно, словно ее прошлое – всего лишь крошечная точка на другом конце нашей вселенной, звезда, находящаяся в световых годах от нее. Никаких колебаний, никакого гнева. Марта была той же самой девочкой в красном свитере, которая 20 лет назад спокойно, словно выполняя домашнее задание, рассказывала психологу о жестоком обращении. Все мои вопросы, даже самые тяжелые, нисколько ее не волновали. Марта отвечала так, словно говорила об этом сотни или даже тысячи раз. Не как человек, который впервые все это рассказывает, сидя на какой-то парковке за пределами Реджо-Эмилии с единственными незнакомцами, способными понять эту абсурдную историю и не осудить ее.

Мне показалось, что Марта только начинает приходить в себя после длительной и глубокой эмоциональной спячки. Возможно, годами это помогало девушке сохранить рассудок, приглушая ее чувства к людям, которые любили ее и заботились о ней в детстве. Марта не скучала по своему брату, Карло. Для нее он был посторонним, которого она едва помнила. Он не был рядом, когда в ее жизни происходили важные для нее события, и она не особо хотела с ним видеться. Каждый раз, когда разговор заходил о ее матери, Марта тоже не проявляла особых эмоций.

Но ее глаза говорили о другом. В них отражались эмоции и чувство бессилия, которое Марта всегда сдерживала, но от которого не могла избавиться до конца. Вероятно, оно продолжало расти в ней и сейчас, когда она сама была взрослой, каждый день работала с детьми, наблюдая, как мамы прилежно забирают их домой.

Я не знал, стоит ли задавать этот вопрос. Долго сомневался и чувствовал себя виноватым, но все же решился спросить:

– Если бы все сложилось иначе и твоя мать была бы жива, ты бы к ней вернулась?

Впервые за наш разговор мне показалось, что Марта растерялась.

– Надеялась, вы не спросите. Потому что я не знаю… Может быть, может быть. Может, если бы она была жива, я бы хотела увидеть ее, пусть и издалека, даже не разговаривая с ней.

Когда я позвонил Карло и рассказал о встрече с его сестрой, сначала он замолчал.

– Господи, мне плохо, – произнес он спустя время. Ему не терпелось побольше узнать о Марте, и он засыпал меня вопросами: – Как она? Что она говорит? Как думаете, она захочет со мной увидеться?

Я соврал:

– Не знаю, может быть, и захочет.

22

Одним воскресным утром в начале мая Даниэла Рода бродила по своей квартире с тремя спальнями, находящейся на первом этаже жилого комплекса к северу от Финале-Эмилии, и занималась домашней работой: стирка, мытье посуды и полов, мусор. По утрам Даниэле было трудно собраться с силами: так влияли мощные бензодиазепины, которые она принимала перед сном. Препараты усыпляли ее, помогая пережить ночь. Без них Даниэла в ужасе просыпалась за 3–4 часа до будильника и начинала рыдать в подушку. Таблетки помогали ей отвлечься от мыслей о дочери – Соне, чья фотография стояла на кухонном шкафу в рамке. Она была сделана как раз осенью 1998 года, перед тем, как Соню забрали. На снимке, застенчиво глядя в камеру, стояла высокая девочка с длинными прямыми каштановыми волосами и зелеными глазами.