Febris erotica. Любовный недуг в русской литературе

В конечном счете «инстинктивная жизнь» оказывается ближе истинной природе Кити, чем следование религиозной доктрине или подражание идеалу из реальной жизни. Девушка понимает, что ее новая «идентичность» была такой же ложной, как и предыдущая, которую она отвергла, и так же основана на тщеславии и самолюбовании – только теперь она восхищалась не своей физической привлекательностью, а внутренней красотой, наслаждаясь «сознанием своей добродетельности», как во время ухода за чахоточным художником Петровым [там же: 239]. Неудержимая жизненная сила Кити, «сдержанный огонь жизни», которого у нее в избытке – заметим, что Варенька не обладает этим качеством, – оказывается несовместимой с жизнью, повинующейся теории. После того как ее попытки самосовершенствования через вымученную филантропию терпят неудачу, Кити с горечью признается Вареньке (и самой себе): «…все это было притворство <…> Я не могу иначе жить, как по сердцу, а вы живете по правилам» [там же: 248–249]. Отвергнув Вареньку в качестве своего эго-идеала, Кити смогла принять себя такой, какая она есть. Примечательно, что, когда позже мы видим, как Кити ухаживает за чахоточным больным (ее умирающим деверем Николаем Левиным), она спонтанно проявляет ту самую самоотверженную любовь, которую пыталась насильно имитировать на водах: «Кити же, очевидно, не думала и не имела времени думать о себе; она думала о нем [Николае], потому что знала что-то, и все выходило хорошо» [Толстой 1928–1958, 19: 66]. Показательно, что Николай (как и отец Кити) предпочитает называть Кити «Катей», то есть ее настоящим именем, подчеркивая тем самым ее искренность в тот момент.

Обретение Кити Щербацкой своего подлинного «я» обозначает успешное завершение ее лечения на водах, достигнутое не с помощью клинических процедур, а в результате самого процесса жизни. В ранних черновиках романа эта идея и само соперничество двух терапевтических аспектов путешествия Кити находят более явное выражение. Сближение с мисс Суливант (прототип Вареньки в этой версии романа), по словам Толстого, «помогло здоровью Кити едва ли не больше, чем и перемена условий жизни и сами воды» [Толстой 1928–1958, 20: 227]. И рекомендация знаменитого доктора (пить минеральную воду), и психологическая терапия семейного врача (перемена обстановки), или, можно сказать, и медицинская, и психологическая модели, здесь отвергаются как недостаточные в пользу лечения, происходящего из опыта самой жизни. В окончательном варианте романа Толстой, однако, воздерживается от открытого высказывания и как бы признает авторитет семейного врача: «Предсказания доктора оправдались. Кити возвратилась домой, в Россию, излеченная» [Толстой 1928–1958, 18: 250]. Но впечатление о том, что последнее слово осталось за медициной, оказывается ошибочным. Как понимала сама Кити, для того чтобы выздороветь, ей нужно было «пережить» свой стыд. Таким образом, ее излечение происходит не благодаря медицинскому или психологическому методу, а через интенсивный внутренний процесс самопознания, вызванный внешними переживаниями[360]. В Россию возвращается не наивная девочка, бессознательно следующая сомнительным общественным нормам, не романтическая героиня c разбитым сердцем, «умирающая» от безответной любви и унижения, а зрелая женщина, принявшая себя такой, какая она есть, и, более того, достигшая спокойствия, которое в Вареньке всегда казалось ей чем-то завидным и недостижимым: «Она не была так беззаботна и весела как прежде, но была спокойна. Московские горести ее стали воспоминанием» [там же].