Febris erotica. Любовный недуг в русской литературе

Искусный подрыв Толстым традиции любви как болезни, осуществленный в «Анне Карениной», парадоксально демонстрирует актуальность этого топоса в русской литературе на протяжении всего XIX века. И действительно, замена Толстым стыда на любовь в рамках одной и той же парадигмы вновь демонстрирует устойчивость топоса и его богатый потенциал для обращения к широкому кругу философских, идеологических и моральных вопросов – от онтологии человека до эпистемологии позитивистской науки и от роли женщины в обществе до индивидуального поиска собственной идентичности. В то же время такая дестабилизация указывает на хрупкость топоса: как и любой другой locus communis, он достигает точки, в которой становится слишком узнаваемым и избитым, чтобы оказывать в повествовании желаемый эффект и даже просто восприниматься всерьез. Клишированный характер традиции любви как болезни, однако, не может полностью объяснить относительный распад парадигмы после Толстого – ведь шаблонность топоса, как мы видели, всегда была частью (и условием) его использования в русской литературе. Постепенное исчезновение топоса в том варианте, который был воссоздан в этом исследовании, связано, скорее, с радикальным изменением культурного климата, актуальные проблемы которого лучше решались при помощи других литературных приемов; с новыми психофизиологическими моделями личности; на собственно литературном уровне я бы предположила, что и с «концом эпохи реализма» с ее большой романной формой, которая оказалась благодатной почвой для обстоятельного исследования парадигмы любви как болезни. В результате вместо довольно последовательной и самореферентной традиции, которую мы проследили в русской литературе по крайней мере начиная с эпохи сентиментализма, к концу XIX века мы наблюдаем либо отказ от классического топоса любви как болезни, либо его «расщепление» на несколько различных парадигм[368].

* * *

В 1880 году Антон Чехов написал рассказ с явно металитературным названием: «Что чаще всего встречается в романах, повестях и т. п.?» (1880). В этом юмористическом, весьма пародийном списке клише, характерных для художественной прозы XIX века, мы находим следующий пункт: «Доктор с озабоченным лицом, подающий надежду на кризис; часто имеет палку с набалдашником и лысину. А где доктор, там ревматизм от трудов праведных, мигрень, воспаление мозга, уход за раненным на дуэли и неизбежный совет ехать на воды» [Чехов 1974–1983, 1: 17]. Хотя Чехов и не упоминает любовный недуг напрямую, этот отрывок кратко излагает типичные детали, характерные для эпизодов диагностики любовной болезни, созданных писателями XIX века – от Герцена, чей доктор Крупов впервые появляется в «Кто виноват?» с бамбуковой палкой, до Гончарова и Толстого, в диагностических сценах которых доктора дают именно «неизбежный совет ехать на воды». В отличие от большинства своих предшественников, Чехов – врач по образованию – склонен либо полностью игнорировать любовную тоску, либо использовать элементы этой традиции в чисто комическом контексте. В другом раннем юмористическом рассказе Чехова, «Отвергнутой любви» (1883), пародирующем клише испанской любовной драмы, изображается страстный идальго, исполняющий серенаду своей донне под балконом. Когда раздраженная донна наконец появляется, она требует, чтобы он перестал нарушать ее сон: иначе она будет вынуждена спать с городовым. В ответ отвергнутый любовник закалывается. Влюбленный карась из «Рыбьей любви» (1892) подумывает о самоубийстве, так как не может надеяться, что объект его любви (женщина) ответит на его чувства.

Таким образом, Чехов отдает предпочтение самоубийству, а не любовному недугу, как реакции на безответную любовь или другие проблемы, связанные с романтической или сексуальной сферой – как в пародийных, так и в более серьезных произведениях. В некоторых случаях в качестве еще одной возможной реакции на несчастную любовь добавляется сильное пьянство, но никогда – физическое расстройство. В рассказе «Несчастье» (1886) отчаявшийся герой размышляет о двух трагических исходах своей страсти: «Или пулю пущу себе в лоб, или же… запью самым дурацким образом» [Чехов 1974–1983, 5: 250]. Возможность заболеть в результате этой (временно) отвергнутой любви даже не приходит ему в голову. Показательно, что единственный роман Чехова – жанр, который, как мы видели, оказался особенно продуктивным для медикализации любовной тоски в русской литературе XIX века, – развивает именно эти два варианта. В романе «Драма на охоте» (1884–1885), изобилующем клише русского реалистического романа, есть намек на возможность развития любовного недуга, когда у Надежды Калининой, влюбленной в главного героя, появляются нездоровые симптомы, но эта тема вскоре исчезает, и читатель узнает, что она пытается покончить с собой. Обманутый муж Ольги Урбениной воплощает другую возможность и уходит в запой.