Феномен Евгении Герцык на фоне эпохи

Многое в судакской истории остается непонятным, записи Евгении оставляют без ответа многие вопросы. Чего конкретно требовали от нее «Вячеслав» с Минцловой, что в ее позиции их не удовлетворяло? Какой была действительная цель приезда Иванова в Судак?.. Однако в этом почти разрушенном мозаичном полотне отчетливо видны два контура – две «сюжетных» линии развития судьбы Е. Герцык. Во-первых, это ее личная женская участь, – и она, при всех ее завихрениях, проста: «Любовь хочет любви, любовь устала от красоты и гения его. Любовь хочет вместе запылать простым огнем вверх» (запись от 16 августа, с. 207). Во-вторых же, словно стыдясь своей элементарности, это желание простого женского счастья маскировалось под стремление Евгении быть достойной ученицей великого религиозного реформатора. Впрочем, вряд ли это была одна лишь маскировка: жажда Бога может быть не менее сильной, чем инстинкт продолжения рода! – Так или иначе, Евгения, верившая, что Иванов призван обновить религиозную жизнь Европы, ощущала себя Меланхтоном при новоявленном Лютере. «Вижу на голове его царский венец, – исступленно делится она с дневником. – …Когда я его всего узнаю – я обнесу золотой оградой и вдовицей в темных одеждах уйду дальше. <…> Для детей это, которые придут, и для земли, потому что ей нужны храмы, – очертив же грани его духа, в этих линиях найду “закон” храма…» (запись от 3 октября, с. 211). В своем фанатизме Евгения мечтала о том, как она доведет «откровение» Иванова до общезначимой догматики, которую торжественно вручит духовно жаждущей России, а вместе и западному миру…

Трудно сказать, во что бы вылилось «духовное опьянение» нашей героини в 1908–1909 гг., не будь ей послан на помощь верный «рыцарь» (так сама Евгения определяла сущность натуры Бердяева) и «счастливая дружба» с человеком, способным противостоять в ее глазах авторитету «зазывателя Вакха». Их знакомство состоялось в самом начале 1909 г., а осенью Бердяев уже гостит в судакском доме сестер. Как бы ни оценивать философские воззрения Бердяева, его роль в судьбе Е. Герцык была глубоко положительной. Прежде всего, Бердяев раскрепостил, расковал личность Евгении, предельно «униженной», «расслабленной» водительством «Вячеслава»: «Через него (Бердяева. – Н. Б.) вдруг чувствую, что <…> я – я, и это свято, и это не стыдно. Это навсегда его дар» (запись от 8 сентября 1909 г., с. 216). Она общалась с Бердяевым на равных, понимая, что ее дружба нужна и ему, что ее слово помогает философу актуализировать – вынести в свет сознания зародившуюся в душевной глубине мысль. Главное же (если судить по дневникам Евгении начиная с 1910 г.), именно Бердяев открыл ей глаза на язычество Иванова и, мало-помалу отводя от мистагога, указал ей на подлинно христианскую цель. Это дало ей силы действительно с большим благородством[318] перенести удар, который ей нанесет Иванов женитьбой в 1912 г. на Вере Шварсалон.

В предыдущей главе мы уже заметили, что Прот и Гиацинт – персонажи жития преподобномученицы Евгении, друзья (или рабы) святой, согласно спекуляциям самой Евгении Казимировны, пытающейся проникнуть в тайну своей судьбы, прообразуют Иванова и Бердяева. Эти последние были ключевыми фигурами ее жизненного пути, – влияние на Евгению их идей было неотрывным от личного обаяния. Отношения же между ними самими были достаточно сложными и неоднозначными. С ходом времени все больше выявлялся их идейный антагонизм, и наконец обнаружилось, что, заявляя оба о своем христианстве, на деле они служили разным богам. Дружеский треугольник, просуществовавший примерно с 1909 по 1917 г., был разорван внутренними силами, – прежде чем его участников разметал по свету революционный вихрь.

При всей рискованности бердяевского учения, пропитанного интуициями Ницше, все же эта постницшевская философия имеет право именоваться христианской – благодаря присутствию и почитанию в ней образа Христа. Между тем Иванов в своих довоенных трактатах избегал даже упоминать Христово имя, кроме как в ряду именований языческих божеств. «Верховным богом» Иванова был фантом с ипостасями Вакха, Эрота и Люцифера; потому противостояние новоявленных «Прота» и «Гиацинта» упиралось в действительную несовместимость язычества и христианства.