Феномен Евгении Герцык на фоне эпохи

В расчете на полное невежество интеллигенции в области религии Иванов называл свои сомнительные идеи христианскими. В числе прочих доверилась ему и Евгения: «Христианство в истолковании Вяч. Иванова было тем откровением, которое я давно ждала» [306]. В этом «откровении» бродила закваска ницшевского язычества, восполняемого некими «последними тайнами», принесенными на Башню из неких лож «бессмертных» Анной Минцловой. Об этих «эзотерических истинах» можно судить по «Воспоминаниям» Е. Герцык и заметкам в ее записных книжках. Бог Отец мыслился Ивановым как «само бытие, неисчерпаемость, полнота его», как «благость космоса» (с. 130); «учение о Боге есть только учение о бытии» (с. 125), – разумеется, бытии посюстороннем, земном, – том самом, по которому в муках болезни томился Ницше. Апофеозом этого «бытия», полноты плотской жизни, является для человека оргийный «дионисический» экстаз. Напор оргийных страстей смывает хлипкие перегородки между добром и злом; рай и ад, верхняя и нижняя бездны для одержимого Вакхом меняются местами, мешаются, – точнее все же, душу захлестывает адский вал: «Не надо страшиться черных бездн по ту сторону нашей звездной вселенной. Широки врата космического – все не сущее хлынет в сущее», и это надо принять, «разорваться, но снести» (с. 125). Так наставлял восторженно внимавшую ему Евгению гостивший осенью 1908 г. в Крыму у сестер Герцык Иванов. А зимой в Петербурге он сам консультировался у хлыстовской богородицы, ради бесед с которой ездил на тройке в глухие пригороды: хлыстовская оргийная практика весьма занимала «мистагога». Именуя свои воззрения «хранением верности земле», Иванов использовал один из основных лозунгов ницшевского Заратустры. «Тонкий эротизм, и впрямь излучавшийся в то время из каждого слова Вяч<еслава> Ив<ановича>, кружил и мне голову» (с. 123), – признается Евгения; в сектантском умопомрачении она уже не сомневалась в том, что Христос – это ивановский Дионис. Тем более что лукавый «учитель», «ведущий брат», ни на минуту не расставался с «черной книжечкой» – Евангелием. «Евангелие еще не прочитано», – вещал Иванов, «прекрасный, как опьяненный ангел» (с. 123). Он наставлял понимать Новый Завет как бы наоборот по отношению к буквальному смыслу текста. «Не любите мира, ни того, что в мире» (1 Ин 2: 15), – так писал Христов апостол, – а вот как «учит Христу Вячеслав»: «Любите мир, но не все, что в мире…» Христос заповедал труднейшее – любовь к врагам; зато «Вячеслав» на все лады наставляет «тайне любви земной, в которую на земле облечено божество»…[307] Зачарованная Евгения, «как неподвижное озеро», отражала своей душой все эти достаточно примитивные и безвкусные речи (так – для трезвого взгляда, но не для влюбленной женщины!).