Феномен Евгении Герцык на фоне эпохи

Литературное наследие Евгении Герцык в целом принадлежит области исповедальной прозы. Даже, казалось бы, «объективные» портреты ее современников, – а это львиная доля текста ее «Воспоминаний», – своей достоверностью обязаны именно четко обозначенной экзистенциальной позиции их автора. Дневники же и письма Е. Герцык воссоздают ее собственный душевный портрет и реконструируют внутреннюю историю. Евгения – автор и героиня романа о женщине-интеллектуалке Серебряного века, – «романа», просматривающегося в корпусе ее дневниковых и эпистолярных текстов. Кстати, единственный образец художественной прозы Е. Герцык – повесть (эссе?) «Мой Рим» – принадлежит к тому же самому типу дневника – воспоминания – исповеди: героиню-рассказчицу, как и автора, зовут Евгенией, а прочие персонажи, за которыми стоят легко узнаваемые прототипы, в поэтике повести выступают лишь как орудия в поисках Евгенией своего жизненного – женского пути.

1908–1909 годы – едва ли не важнейший период жизни Е. Герцык: на них пришлись кульминация и развязка ее отношений с Ивановым. Собственно исповедальные тексты этих лет – дневники и письма – приоткрывают нам тайну ее женской судьбы. Говоря об этой «тайне», легко впасть в банальность: ведь, по сути, речь идет просто о борьбе двух воль – низшей и высшей. Евгения стояла в конечном счете перед мучительным внутренним выбором между заурядным «счастьем» (презираемым идеологией символизма) и любовью-«мистерией», весьма неопределенным абсолютным идеалом отношений. В результате же оказалось, что борьба эта как бы напрасна и выбора в действительности нет – события направляются то ли роком, то ли Промыслом…

Не случайно идеальная любовь в понимании Е. Герцык нами обозначена как мистерия: личная проблема ею, как и символистами, не отделялась от религиозной. Вслед за автором «Смысла любви» многие пытались найти Бога (и даже Христа) в глубине эротического опыта. Евгения исповедовала ивановскую версию «соловьевства» – с сильным привкусом ницшеанства, подчеркнуто языческие, при этом все же софиологические представления. «Знаю наверно, – писала она, пытаясь одновременно выразить свое религиозное credo и постигнуть собственное призвание, – что на земле, в земном существовании, не тайна познания божества, а тайна “верности земле” есть сокровеннейшая и высшая. На земле в эту тайну облечено божество, в тайну любви земной». Тогда, в 1909 г., еще находясь под гипнозом мистагога, Евгения с вызовом противопоставляла свои убеждения традиционному христианству: «Не люблю дух аскезы, отрешенности, исповедую страстную верность земле»[756]. Позиционируя себя язычницей, Е. Герцык, несмотря на свои усилия, не смогла сделаться «менадой» при Иванове и даже отклоняла все его неуверенные проявления склонности… Свою шестидесятишестилетнюю жизнь Евгения Казимировна на самом деле прожила в жесткой аскезе одиночества. «Хочу не себя, а воли Божией» [757], – так, в бесплодном кипении «языческих» страстей, зарождалась в ней в 1909 г. и крепла главная христианская интуиция. Все ее существование в тот момент – одно сплошное противоречие, «мучительная, бессонная, не покидающая ни на миг борьба между жадным требованием личного и желанием сказать так полно, как только могу: Твоя воля – моя воля». Но через все обстоятельства этой «борьбы» протягивается красная нить судьбы – «все гонит меня прочь от жизни»[758].