Феномен Евгении Герцык на фоне эпохи

Скорее всего, именно последнее предположение Аделаиды попало в цель: «Я могу снести только чистое золото отношений», «подобие любви не для меня», – признавалась Евгения[768]. Признание это в ее устах – отнюдь не горделивый вызов, скорее горькое сознание неизбежного. Осмысливая внутреннюю жизнь нашей героини с помощью ее дневников и писем 1908–1909 гг., мы подмечаем, как мало-помалу в ней совершается религиозное обращение. Из глубины своего душевного ада она взывает к Богу – ищет разгадку своей судьбы, вопрошая Евангелие. Читатель Нового Завета вправе относить к себе самому особо задевающие его места священного текста, – так всегда советовали опытные в духовной жизни люди. Евгению поражала концовка Евангелия от Иоанна (21: 19–25) – призыв Иисуса, обращенный к апостолу Петру: «ты иди за Мною». Идентифицируясь с Петром, она усматривала в этом императиве волю Божию относительно себя самой: «Мне говорит о нем (призыве) ласково-холодная рука, которая всю жизнь отстраняла меня в те минуты, когда особенно жарко хочу счастья себе. Не жестокость, не последняя оставленность, а только тихое отстранение. И как перенести, если не услышать за этим тихий-тихий – даже не призыв, а позволение, – “если можешь, иди за Мной”»[769]. Апостол Петр был одним из любимых святых Е. Герцык; ей был дорог именно его скорбный, как бы второстепенный (в сравнении с Иоанновым) удел, бросавший свет на ее собственный крестный путь. Специфика ее личного креста, какой она ей виделась, – невозможность земного счастья: если любовь – суть человеческого бытия, то «простая» любовь заказана Евгении, и она обречена на мучительную душевную алхимию – очищение природного эроса вплоть до «чистого золота отношений». «Воля моей любви, чтоб было только высшее, только самое истинное и великое»[770]: осуществляя волевой выбор, Евгения, в конце концов, всем существом принимает свою трагическую и царственную – христианскую судьбу.

О развязке любви Евгении к Иванову можно в полной мере судить по ее удивительной записи, сделанной во время пребывания на Башне: зимой 1908–1909 гг. (после роковой судакской осени) она занималась там разборкой рукописей Зиновьевой. Страдания Евгении в это время достигают своей кульминации – Иванов ведет себя с ней как утонченный садист. «С такой бешеной, безгневной жестокостью он <…> верно, ни с кем не обращался»[771], – замечает Евгения, знающая в деталях башенную историю Сабашниковой и Волошина. Она уже осознала, что «истинно желанная и любимая» – это Вера, а она – просто пустое место, к которому нет и не может быть ни вражды, ни любви. Это, видимо, давалось ей понять на каждом шагу, и Евгения почти утратила свою идентичность, ощутив себя в «черной дыре» небытия. Страшный метафизический опыт уже не поддавался описанию в терминах психологии и психиатрии. И в том, как она выходит из сатанинской западни, нельзя не распознать сверхъестественного вмешательства, устремленного навстречу ее героическому усилию. Закономерным было бы бежать от страшного мистагога, – тем более что его демонизм был для Евгении очевиден. Но эта Царь-Девица предпочла следовать своей великой любви до конца, осуществив редчайшую для христианства жизненную парадигму – претворив земную страсть в любовь-агапэ. Несмотря ни на что, она не возненавидела Иванова, но его грех против нее решила сама «искупить бесстрашной, бескорыстной, как ни у кого, живой, как жизнь, любовью к нему…» В жуткой черной яме, которой для нее сделалась Башня, в недрах ее почти погибшей души в какой-то момент забрезжил Свет: «Все чаще слышу, что она родилась во мне, не любовь-томление, а та, которая сама может напоить, которая сама начало всего». И она ловила эти мгновения, видя в них вестников освобождения от злого плена, ибо «вольность – только в совершенной любви».

Так Евгения осуществила свой идеал «чистого золота отношений». «Я не могу не желать для него и молиться о другом, чем о том единственном, в чем жизнь его теперь», ощущая в себе самой, «приникая к нему любовью», «всю его любовь к Вере». Евгения сердцем постигла тайну Вячеслава и, мысленно отождествившись с ним, не осудила его: «Он – юноша Лидии, и я их чувствую двумя юными, женихом и невестой, медленно раскрывающимися друг другу. Да будет это <…>». В своем «последнем отречении» она полностью отбросила эгоизм любовного чувства. Но, цитируя Нагорную проповедь, она вспоминала Диониса, не в силах сразу очиститься от языческой чары…