Феномен Евгении Герцык на фоне эпохи

Думается, пример для этого, по сути, труда сестры милосердия Е. Герцык получила, начав свой церковный путь в Марфо-Мариинской обители. Евгения очень ценила «то время незабываемое, время Обители»[870], исключительно созвучной ей по духу. – «Идея» Обители была связана прежде всего с евангельскими образами сестер Марфы и Марии – вечными аллегориями действия и созерцания, христианского служения и самосовершенствования. Конкретно полумонастырский устав этого уникального учреждения предполагал, наряду с молитвенной жизнью, больничное послушание сестер, а также помощь неимущим. Очевидно, в судьбе Е. Герцык несложно распознать как «Мариино», так и «Марфино» начала: каждое из них преобладало, соответственно, в первую и вторую половину ее биографии. Евангельская ориентация Обители не исключала того, что это был феномен Серебряного века. Он ждет своего изучения, одна из линий которого непременно пройдет через кружок Новоселова, вобрав в исследовательскую орбиту целый сонм ярких представителей этой эпохи. Уже сама эстетика Обители отвечает духу христианского модернизма. Правда, облик Покровского собора (творение А. В. Щусева) нарочито архаичен: замысел ориентирован на приземисто-тяжелые формы архитектуры древнего Пскова. Но интерьер собора (стенные росписи и большинство икон, принадлежащие кисти М. В. Нестерова, создавались в 1908–1911 гг.) непосредственно демонстрирует тематику и стиль «духовного ренессанса». Фреска «Путь к Христу», – а именно она сразу бросается в глаза входящему в собор, – передает само существо современности, каким оно виделось вновь обращенной интеллигенции – авторам «Вех» (1909), членам кружка Новоселова, участникам Религиозно-философских собраний. Образность фрески типично нестеровская, напоминающая о картинах «Святая Русь» и «Душа народа», близких и тематически «Пути к Христу». На фоне пейзажа с тонкими осенними березками, равнинными далями и розовым закатом, отражающимся в реке, – Христос в белых ризах, к которому, точно за священническим благословением, идут русские люди. В лицах представлены сословия – крестьяне и мещане, высоколобый интеллектуал, раненый воин, – разумеется, сестры милосердия, среди которых на первом плане – тонкая красавица в форме насельницы обители с больным ребенком на руках (великая княгиня?)… На лицах печать тяжких дум, духовная тоска, но все охвачены молитвенно-благоговейным порывом. Есть на фреске и тип Евгении Герцык – стройная молодая женщина в белом платье, склонившаяся в земном поклоне перед Спасителем.

Композиция этой центральной фрески несколько театральная, едва ли не оперная; о стилистике театральной сцены напоминают и другие фресковые изображения. На стенных росписях Покровского храма сказалось сугубое внимание к театру художников группировки «Мир искусства», к которым был близок Нестеров. Не похож ли запрестольный образ Покровского храма («Литургия Ангелов») на театральный занавес? Поза Богоматери на фреске Благовещения почти балетная или эвритмическая; и легко себе представить, что Христос, беседующий с Марией и Марфой на фоне розового цветущего деревца, не говорит, а поет, – поет тонким, сладким тенором… Фигуры на фресках нарочито утонченны: пожилая томно-жеманная Мария внимает Христу, точно светская дама салонному проповеднику, – холеные руки с длинными ногтями, бескровное лицо, макияж; Христос же похож то ли на молодого Соловьева, то ли на семинариста из монашествующих. Даже и на иконах жесты Богомладенца, равно как Спасителя у Царских врат, экспрессивные, светско-«душевные»; лики же условно-реалистичны и вряд ли отвечают иконописному канону. Богоматерь с омофором на фреске в алтаре над горним местом – это, конечно, София в ее космически-не-бесной символике, «с очами, полными лазурного огня». Столь же космично «Отечество» в куполе, наводящее на мысль о «трех Заветах»… Вся эта театрализованно-сакральная образность может вызвать протест у ревнителя церковных канонов; но ее оценит почитатель Нестерова, сумевшего выразить православную святость на эстетическом языке софиологического модернизма, – пускай, быть может, древность при этом оказалась стилизованной под сказку и рафинированной. Во всяком случае, эстетика Марфо-Мариинской обители вполне соответствовала не только тому, о чем Евгения Герцык читала у Флоренского, но и ее детским воспоминаниям о тех северорусских пейзажах, которым так созвучен духовный строй Троице-Сергиевой Лавры и Зосимовой пустыни[871].