Феномен Евгении Герцык на фоне эпохи

Все же задача кружка представлялась его членам как бы двуединой: поиски соборности имели цель познавательную (речь шла, разумеется, о сущностном познании), но и познание осуществлялось ради единения. Собственно гносеологическую сторону соборности интересно проблематизировал Бердяев в своей книге о Хомякове 1912 г.; по-видимому, вдохновение Бердяев тогда черпал в новоселовском кружке. Это самый христианский труд Бердяева, и он свидетельствует о том, что борцу с «исторической» Церковью отнюдь не было все же чуждо сердечное понимание православной церковности. Любовь и уважение к гению Хомякова, этого «рыцаря Церкви»[851], одушевляют книгу от начала до конца; одобрение Бердяева редко и дорогого стоит! – Личность и творчество Хомякова затронули самый нерв интересов Бердяева: вслед за Новоселовым он выделял у Хомякова любовь к свободе, что было естественным для уже состоявшегося автора «Философии свободы»[852]. Правда, почти ницшеанская бердяевская «свобода» отнюдь не совпадала с православной и «русской» «свободой» по Хомякову, которую он противопоставлял механистическому и рациональному детерминизму Запада. Равно была она совсем не то, что «свобода» в глазах Новоселова – та церковная «абсолютная, безграничная свобода», которая совпадает с «абсолютным отказом от себя»[853]. Также Бердяеву импонировала и хомяковская «соборность», как бы не требующая никаких высших формальных санкций, – романтическое, по сути, народное единство в любви: «Свободная соборность в любви – вот где истинный организм церковный» (с. 310). Впрочем, несмотря на свой «прирожденный антиклерикализм»[854], в книге 1912 г. Бердяев призывает к верности – «по-хомяковски» – «священству и святыне» (с. 296) – т. е. православию, Церкви. Верность же эта для раннего Бердяева имела гносеологическое обоснование. Бердяев следовал своим предшественникам (Соловьеву прежде всего), когда присоединялся к идее Хомякова (а вместе славянофилов «и всей русской философии»), согласно которой «источником всякого богословствования и всякого философствования должна быть целостная жизнь духа, жизнь органическая», – путь иной ведет в рационалистический тупик «отвлеченных начал». Но «цельная <…> жизнь духа дана лишь в жизни религиозной, лишь в жизни Церкви» (с. 323). Именно стремление вырваться за пределы субъект-объектной послекантовской гносеологии – почувствовать вкус познавательного слияния с объектом, приобщиться к мировой тайне, Истине – влекло «философа свободы» в православные круги.

«Все своеобразие гносеологии Хомякова в том, что он утверждает соборную, то есть церковную гносеологию. Сущее дано лишь соборному, церковному сознанию. Индивидуальное сознание бессильно постигнуть истину» (с. 339): как мы уже заметили, Бердяев разделяет данную мысль Хомякова и называет ее «очень глубокой и смелой» (там же). Может показаться, что он имеет в виду уже практику новоселовского кружка, когда затем выдвигает такие гносеологические тезисы: «Общение в любви является источником религиозного познания»; «недоступная для отдельного мышления истина доступна только совокупности мышлений, связанных любовью» (вот ключ к выходу из неокантианских тупиков!); «касание сущего, интуиция сущего возможны лишь в целостной жизни духа, в соборном общении» (с. 339, 340) и т. д. Однако ничуть не бывало – хомяковскую «соборность» Бердяев приспосабливает к своим воззрениям, к собственной философии, когда заключает из хомяковских посылок: «В основе учения лежит вера. <…> Сущее воспринимается верою, оно дано до рационалистического рассечения целостной жизни духа» (с. 340, 341). Фактически Бердяев редуцирует «соборность» к «вере». Но органически православный Хомяков отождествляет «веру» с Никейским символом. Между тем вера отнюдь не обязана быть «соборной» – достаточно вспомнить бунтарское Лютерово «sola fide», девиз личностного самостояния перед Богом, выдвинутый в пику Церкви. Также и бердяевская «вера» достаточно специфична: «Мне свойственна незыблемость некой первичной веры. У меня есть религиозное переживание, которое очень трудно выразить словами. Я погружаюсь в глубину и становлюсь перед тайной мира <…>. Эта Тайна есть Бог»[855]. Но данная интуиция общечеловеческая, православной конкретности «вера» Бердяева лишена. И философия Бердяева истоком своим имеет как раз эту, достаточно неопределенную, веру. Натура Бердяева с ее «прирожденным антиклерикализмом» [856], несмотря на провозглашенный мыслителем императив верности «священству и святыне», всегда восставала против церковной конкретизации присущей ему интуиции мировой тайны.