Феномен Евгении Герцык на фоне эпохи

Ключ к «мистическому богословию» Е. Герцык – это идеи Иванова, известные, надо думать, созерцательнице из первых рук; они представлены в статье 1907 г. «Ты еси» (в конце 1920-х гг. дополненной трактатом «Anima»). Кстати, и концепт «Рая», в качестве знака достижения unio mystica, был подсказан Евгении не кем другим, как Ивановым: «То, что религиозная мысль называет первобытным раем, есть нормальное отношение макрокосма и микрокосма – ноуменальное всечувствование вещей», предполагающее в личности мистика «брак» женственной души и мужественного духа, что ведет к «рождению Христа в я»[898]. У Иванова же мы находим столь характерное для «мистического богословия» Е. Герцык уподобление человеческой души «матери Божией»[899]. «Райские» состояния Евгении – эти, по Иванову, «чудесные и жертвенные мгновения правого религиозного восторга»[900] – предполагают «благодатное воссоединение в духе»[901], т. е. обретение андрогинной целостности. Ранее мы уже обсуждали представления Иванова об андрогине: учение Платона – Соловьева Иванов прилагает к внутриличностной жизни, строя образ «внутреннего андрогина». Для этого в «Ты еси» Иванов привлекает ряд древнегреческих мифов, – в первую очередь миф об Эросе и Психее (он общеизвестен в версии Апулея). В трактате «Anima» та же самая тема – достижение внутренней андрогинности как цель мистического восхождения – обсуждается в терминах «Anima – Animus», введенных в употребление Карлом Юнгом.

Иванов-мистик выдвинул императив духовного преодоления человеком своей гендерной ущербности путем осуществления внутреннего «брака» мужского и женского аспектов его личности, сопровождающегося экстатическим «рождением» в душе Божества. Эта идея была всерьез и жизненно взята на вооружение Евгенией Герцык: ею она пыталась осмыслить свою судьбу, под нее же подводила свою религиозность. Она стремилась распознать в себе мужское начало и именно Иванову написала однажды (в августе 1909 г.), что хотела бы «даже внешне изменить облик, стать “мужем”»[902]. В антропологии Серебряного века существовал культ девства, приравненного к андрогинности; развивая эту тенденцию, Флоренский в «Столпе» девственное целомудрие расценил как предусловие софийности — святости и вместе высшей мудрости. Также и Евгении очень хотелось обрести смысл своего целомудренного одиночества в достижении андрогинности и, соответственно, – экстатическом «обличении Рая», приобщении к ноуменальному знанию. Означали ли – антропологически и метафизически – ее «райские» состояния именно это, мы, разумеется, решать не беремся. Для нас сейчас интересна еще одна ее попытка воцерковить их, придав им статус некоей высшей необходимости. Эта попытка заключалась в обращении Евгении Герцык к житию своей святой покровительницы – преподобномученицы Евгении, в которой «Царь-Девице» хотелось видеть прототип ее собственной личности и судьбы.