Феномен Евгении Герцык на фоне эпохи

Но Е. Герцык идет и дальше в своих попытках проникнуть в антропологическую тайну своей святой! Дочь римского вельможи отнюдь не переродилась в мужчину: ее существо раздвоилось, – соответственно, по сюжету, раздвоился ее лик. Житийный факт создания отцом статуи пропавшей дочери Е. Герцык толкует как обособление от мужественного, следующего подвижнической стезей духа ее женственной души: прекрасный золотой, улыбчиво-соблазняющий кумир – символ «анимы» преподобномученицы. По сути, житийный сюжет толковательницей интериоризирован, перенесен внутрь личности святой, сделан историей жизни духовной. Недостойный анимус, дух, подвигом возвышается до истинного «я», и это предполагает его таинственный «брак» с анимой, душой; возникновение андрогина сопровождается экстазом, unio mystico, – все по Иванову. И хотя в житии св. Евгении этой «ослепительной встречи» души и духа не произошло – Евгения-«подвижник» вряд ли всматривалась в литой кумир, стоящий на городской площади, – в сюжете эта «встреча» является (согласно интерпретации Е. Герцык) то ли возможностью, то ли заданием. Не про свою святую, но отчасти уже про себя самое свидетельствует автор «Моего Рима»: «Суровость духа мужского, невидимого, который отвратился от всего зримого, встретился (так в тексте. – Н. Б.) с тысячеокой, тысячеблаженной, ничего не ищущей, все изначально объявшей женою. И знания миг»[907] – миг ноуменального знания, «обличения Рая». Так Евгения Герцык находит свой сокровенный опыт – самое себя – в житии преподобномученицы Евгении. Это житие под пером женщины-мыслителя Серебряного века оказывается текстом символическим, эзотерическим. Если внешние житийные события, используя некий код, истолковывать как внутриличностные, тогда житие обретает некую универсальность – делается прообразом сокровенной биографии каждой Евгении.

Итак, свой неповторимый духовный путь – подражание «Матери», «обличение Рая», целомудрие, понятое не как скопчество, а как выявление и развитие мужского и женского аспектов личности, – Евгения Герцык конципирует, привлекая мистико-антропологические представления Вяч. Иванова. Ясно, что всякие подобные андрогинные идеи сугубо языческие, на протяжении двадцати веков воцерковления они не прошли; сама Евгения их, по-видимому, квалифицировала как эзотерически-христианские. Однако такой образ мыслей Евгения сочетала с «верой в Евхаристию», – участие в таинствах Церкви вдохновляло ее и идейно. Вновь мы возвращаемся к языческо-христианской двойственности личности «Царь-Девицы», двойственности, которую она храбро культивировала, выступая сама для себя в роли подопытного кролика.