Феномен Евгении Герцык на фоне эпохи

В конце 1912 г. Евгению настигает страшный удар: она узнает о состоявшемся браке Иванова и Веры Шварсалон. Переживание было подобно смерти – словно ее имя стерли с доски, записала она в дневнике, будучи в состоянии болевой прострации[922]. А уже весной 1913 г. она мчится в Рим – рвется к любимому, навсегда для нее потерянному: «С душой уязвленной, неживой ехала я»[923]. В этом состоянии «тихого безумия»[924] Церковь Евгении помочь не могла – универсальная рекомендация смириться перед «Божьей волей» была бы пустым звуком для нее. Спасти могла новая жизнь, новое «посвящение», выход должен найтись через Соню – на ее пути, подсказывал чей-то вкрадчивый голос. И вот, посетив Рим и Флоренцию (в Риме самоумаление Евгении доходит до того, что она взялась организовать венчание Вячеслава с падчерицей, невозможное в России), Евгения с мачехой отправляются в Геную.

«Встреча с Соней опять так значительна, решающа», – записала Евгения по свежим следам. Недельный визит этот, однако, был сплошным противоречием. Любовь и восхищение сосуществовали с враждой к подруге, своим главным Евгения с Соней не делилась, – время прошло в раздраженных спорах с ней, в поверхностном общении с членами общины и возмущении идеями Безант… Евгения почти томилась «в глубоком одиночестве». Чуть позднее она напишет Иванову: «Я увидела у Сони здешних теософов – и англичан, и итальянку, говорила с ними и чувствую их пленящую и легкую духовность. А перед Сониной чистотой, прокаленной огнем, я чувствую себя саму такой землистой и мутной – и все-таки не этого хочу и не это зажигает»[925]. Тщетно Евгения доказывала Соне и мачехе, «что не может русский дух принять эту “инперсональность”, что нет и нет у них любви к Христу…» и т. д.[926]Вроде бы ни умом, ни сердцем Евгении с теософами не по пути… Но вот с чем Евгения покидает Геную: «Я все больше проникаюсь правдой для себя другого, боримого мною пути, ее, Сониного»[927]. Неутоленная женская страсть хочет принять обличье «страстного восхождения» – теософской «схимы».

Мысли об оккультном пути, как мы помним, начавшие посещать Евгению сразу же, как только закончилось «время Обители», зрея на протяжении двух лет, наконец достигли стадии претворения в дело. Евгения оказалась на пороге полного отречения от Церкви и нового «обращения» – на этот раз в веру оккультную, – и данный порог она перешагнула. Однако «комичной» в ее глазах теософии (ее задело и насмешило, к примеру, утверждение Безант, что та, дескать, некогда была собакой) она предпочла путь Штейнера, привлекший ее многих знакомых. До нее подобная метаморфоза уже произошла с Белым и его женой, с Маргаритой Сабашниковой: они, как и Евгения, искали «истинного» христианства и не находили его в Церкви.

Решение о поездке в Германию Евгения принимает в состоянии цепко удерживающей ее скуки, сопровождающейся леденящим холодом, «противоположным горению о святом». Она открыто признает инфернальный характер своих переживаний: «Не то вовсе, что просто невесело <…>, – это что-то инородное всему, оно – как холод умершего тела холодней атмосферы окружающей: непонятно, страшно, так же таинственно, как смерть, Черная воронка, труба, выход, всегда открытый»[928]. Примечательно, что антропософия окажется ею воспринята именно в тех же тонах дурной бесконечности и инфернальности… Встреча с Шестовым в начале июля в Швейцарии – исповедь перед «духовным дядюшкой» – утвердила Евгению в ее намерении. Оказывается, она достигла «апофеоза свободы»: ведь «беспочвенность» – совершившийся с Евгенией отрыв от детской – «сладкой, утешной веры» как раз и вводит человека в подобное сухое, «суровое, безрадостное состояние»[929]. В Германию Евгения отправляется с сознанием достигнутой «взрослости».

…И вот Евгения уже в Мюнхене; проснувшись поутру в антропософской гостинице, она обнаружила сидящую возле себя на кушетке Маргариту Сабашникову в облике антропософского ангела – свободное, легкое красное платье, распущенные волосы. «Лицо не постаревшее, но и не углубившееся, в выражении безлично, внешнедуховное»[930]: суть антропософской духовности, явленной обликом близкой ученицы Штейнера, Евгенией схвачена гениально. Впереди антропософский съезд, драмы-мистерии, вступление в только что учрежденное Штейнером Антропософское общество. Евгения ищет у антропософов реального дела, «служения миру», хочет ответственности, подвига, – по крайней мере, убеждает себя самое, что приехала в Мюнхен именно за этим[931]. В действительности туда ее привело темное бессознательное влечение, неведомая сила соблазна, настойчиво пробивавшаяся сквозь доводы разума, вопреки голосу сердца.

Антропософский эпизод