Феномен Евгении Герцык на фоне эпохи

Персонажи драм-мистерий в той или иной степени научились жизни в духовном мире, где они встречаются и вступают в контакт с его обитателями. Какой же предстает перед томимым «духовной жаждою» адептом чаемая им запредельная действительность? Право же, ищущих «истинного христианства» она могла бы ужаснуть! Хотя Штейнер и относит свое «розенкрейцерство» к христианской эзотерике, в его драмах-мистериях Христа просто нет[987]. Зато в духовном мире, куда вступает антропософский ученик, активно действуют, наряду с разного рода второстепенными духовными существами, Люцифер и Ариман. Авторское отношение к ним «обыкновенному сознанию» может показаться своеобразной апологетикой. Черти в представлении европейских народов, эти инфернальные сущности Штейнером вынесены «по ту сторону добра и зла». В антропософской демонологии Ариман по своей сути добр и только кажется злым. Что же касается Люцифера, то в уста героев мистерий автор вкладывает не только апологетические речи, но и прямо-таки славословия «светоносцу». Так, весьма продвинутый Капезий возглашает: «Кто царство Люцифера созерцал, ⁄ Как было мне дано судьбой моею, ⁄ Тот знает, что добро и зло – слова, ⁄ Что для людей почти что непонятны. ⁄ Кто Люцифера только злым зовет, ⁄ Тот и огонь пускай дурным считает, ⁄ Затем что в состоянье он убить, ⁄ И воду злою, потому что в ней ⁄ Мы можем утонуть»[988]. Мария же, заявив, что «Люцифер прекрасен, нам на диво», затем раскрывает свой тезис: «Мудрость излучает он, ⁄ И исполняет мир сознаньем гордым, ⁄ И все своеобразие существ ⁄ В его бытье прообраз свой находит (?! – разве не Христос – прообраз человека? – Н. Б.); /Так выявить вовне то, что внутри, ⁄ Могли бы души по его примеру (“подражание Люциферу” взамен “подражания Христу”! – Н. Б.), /И радость чувств, и мудрость излучая, ⁄ Живя собой, и жизнь свою любя» и т. д. В будущем, провозглашает «духовная наука», Люцифер и Ариман преодолеют свою злую природу. Конечно, пока что они отчасти обманщики, однако посвященные вступают с ними в общение, дабы получить от них некие высшие знания, – здесь потребна тонкая духовная дипломатия[989]. Персонажи мистерий входят в царства Люцифера и Аримана и как бы на время подчиняются их владыкам – во имя «самопознания», гнозиса, ускоренного прохождения эволюции и т. п. Однако «царства» эти – не что иное, как ад на языке религиозных понятий; итак, «духовный мир», куда ведет путь «духовной науки», это для «обыкновенного сознания» ад, преисподняя. Именно там оказываются ее адепты и по окончании их земных жизней, что также вполне открыто показано в мистериях. Кажется, Евгения Герцык это поняла. До посещения Мюнхена она все же видела путь Штейнера хотя бы отчасти христианским: «Я только чувствую не христианскую практику, склеенную – пусть de bonne foi (чистосердечно) – с христианской философией»[990], – писала она Иванову накануне поездки. Но, заглянув у антропософов «в ужас чего-то» (чего же? – она даже боится выговорить), поняв, что от этого «спасает Сын и Мать» – Христос, Богородица, Церковь, – она вряд ли продолжала считать «духовную науку» христианством, – пускай и самым что ни на есть эзотерическим.

Круговорот «вечного возврата»; перспектива оказаться в преисподней в компании Люцифера и Аримана, недвусмысленно обозначенная в драмах-мистериях; «остекленевшие глаза штейнерианства»[991], этот взгляд мертвых душ, – все, что Евгения увидела и поняла в Мюнхене, уже вполне могло бы ввести ее в то состояние ступора, в котором в Ольховом Роге в конце августа ее нашел Бердяев. Думается, однако, на мюнхенский опыт Евгении накладывалось еще одно впечатление, усугубляя ее тоску, – свидетельство человека, знавшего об антропософском пути не понаслышке. Последняя из Штейнеровых мистерий называется «Пробуждение душ»; в это «пробуждение» входит обретение кармической памяти — осознание личностью своих предшествующих инкарнаций. Такой «пробудившейся» душой считал себя Волошин: свои меланхолические созерцания, грезы наяву, подобные сновидениям[992], а также некие затруднения в общении с людьми (особенно с женщинами) Волошин объяснял не чем иным, как своей врожденной памятью о прошлых воплощениях. То, что для других – предмет страстного стремления, вожделенный плод напряженного оккультного тренинга, ему – как он полагал – было дано от природы. Ни радости, ни действительно «утешенности» высшее знание ему не приносило. Скорее, оно было родом душевной болезни – меланхолической депрессии, за которую он, однако, держался, считая ее важнейшим, быть может, моментом своей идентичности – источником поэтического творчества.