Феномен Евгении Герцык на фоне эпохи

В «Пробуждении душ» Штейнер однозначно заявляет устами одного из героев: «…страданья/Должно самопознанье порождать»[993]. Опыт Волошина как «души самосознающей», помнящей свое кармическое прошлое, конкретизирует этот тезис. Волошин отнюдь не замалчивал такие переживания: считая их до некоторой степени общезначимыми, он раскрывал их в своих произведениях. Думается, он также делился ими с близкими людьми, к кругу которых принадлежали и сестры Герцык. У Волошина в Коктебеле и у Герцыков в Судаке происходило совместное чтение и обсуждение штейнеровских текстов. «Мы читаем вслух лекции Штейнера», – записал Волошин в дневнике 24 сентября 1907 г.[994] Тогда в судакском «Адином доме» собрались Аделаида и Евгения Герцык с братом Владимиром, Вера Гриневич и Волошин. Вера постоянно перебивала читающего Волошина «вопросами, требующими истины настойчиво и тотчас»; по-видимому, обсуждались не «духовно-научные» частности, а проблемы насущно-экзистенциальные, «последние», как это обыкновенно и бывает в русских разговорах «за полночь». Могли ли эти люди с христианской (несмотря ни на что) закваской, ориентирующей на «память смертную», но и предполагающей чаяние бессмертия, избежать вопроса о бессмертии в антропософской версии?^. — На просьбу Веры привести доказательства истинности Штейнерова учения Волошин тогда ответил: «Мне не надо доказательств»[995]. Он имел в виду, что антропософия для него – факт его собственного опыта. Штейнер учит тому, как в «я» пережить «я» прежних воплощений и, обретя память о предшествующих жизнях, стяжать бессмертие. Но Волошину не нужно этому учиться – он и так все помнит. Помнит – но это не приносит ему ни радости, ни покоя, ни земного счастья. Пребывая как бы половиной своего существа в мире потустороннем, на земле он чувствует себя изгнанником и скитальцем.

Конечно, то, что Евгения Герцык знала об особенностях внутренней духовной жизни Волошина из его собственных уст, – не более чем наша гипотеза. Однако она наверняка читала его поэтический цикл 1909 г. – двойной венок сонетов «Corona astralis». Этот интимнейший текст – не что иное, как исповедальный рассказ о переживаниях, связанных с кармическим «самопознанием», приносящим «страданья», попытка донести до «профанов» тяжкий на самом деле опыт «посвященного». Именно так Волошин конципировал собственную экзистенцию, и мы, разумеется, не беремся судить об адекватности его трактовки. Наверняка волошинские состояния можно описать на языке психоанализа или счесть за поэтическую фантазию, – нам это сейчас не важно. Существенно то, что от Волошина Евгения получила (в личном разговоре или через стихи) представление о живой конкретности антропософского «бессмертия». Волошин, подобно графу Сен-Жермену, всерьез заявлял о своем бессмертии – свидетельствовал (например, в цикле «Corona astralis») о своих переживаниях именно как бессмертной индивидуальности. Данное волошинское свидетельство, наложившись на мюнхенские впечатления, усугубило тоску Евгении, так как тоже говорило о «безрадостности», «неутешенности» избранного ею антропософского пути.

Смысловой центр непростой для понимания поэмы Волошина – последняя строфа одиннадцатого сонета, где говорится о характере бессмертия тех индивидуальностей, которые стоят за лирическим «мы» этих стихов[996]:

Он тот, кому погибель не дана,Кто, встретив смерть, в смущеньи клонит взоры,Кто видит сны и помнит имена.

«Бессмертие» – это память о прежних жизнях и пребывании в «иных мирах», которую сохранили те, кто прежде, в далекой инкарнации, получил посвящение. В двенадцатом сонете Волошин намекает на посвященность в таинства Изиды лирического субъекта цикла: он «возжигал мистические свечи», его «влекла Изиды пелена». Став уже тогда полноправным гражданином духовного мира, на земле он себя ощущает в изгнанье, в тюрьме; обретя духовное знание, при дневном свете он слепнет. Поднимающиеся из подсознания воспоминания воспринимаются таким «я» как сновидения:

В душе встают неясные мерцанья,Как будто он на камнях древних плитХотел прочесть священный алфавитИ позабыл понятий начертанья.