Феномен Евгении Герцык на фоне эпохи

Однако только ли философия раннего Шестова, будучи осмыслена как мировоззренческая программа (а не как феноменология внутренней жизни достаточно специфического индивида), срывается в нигилизм и декадентство? Если враг Шестова в 1900-е гг. – это гуманистическая этика, то острие его нападок начиная с «Sola fide» (1914) повернуто против христианской Церкви: софистически перетолкованное, конфессиональное богопочитание представлено Шестовым в качестве поклонения закону, общей истине, а следовательно, в конечном итоге – дьяволу. Правда, в отличие от казуса Ницше, Шестовым движет отнюдь не отвращение ко Христу и не ненависть к христианству как таковому. Напротив, порой Шестов сочувственно цитирует Евангелие; также он не склонен разделять агрессии Ницше против апостолов, якобы исказивших Христов образ. Шестов не мог принять неизбежной институализации – оформления интимнейшего для личности события богообщения в общезначимую систему догм, обрядов и жизненных норм. И в этом для него не было разницы между христианством и иудаизмом: одинаково отрицательной видится ему историческая роль Моисея, заключившего синайское откровение в скрижали Декалога, и просвещенного гуманиста Меланхтона, который незаметно превратил Лютеров протест против церковного законничества во все тот же, хотя уже упрощенный и ослабленный католицизм. Ключевая религиозная интуиция Шестова – это непосредственное богообщение, прямой диалог человека с Богом; абсолютно неприемлемой для него была идея какой бы то ни было напоминающей о язычестве мистериальности, – например, символический подход к Церкви. Однако не только «эллинская» мистериальность, но и иудейская общинность была чужда Шестову, – здесь его значительное расхождение с М. Бубером и диалогическим экзистенциализмом М. Бахтина. В области «трагедии» не может быть ни общинного единомыслия, ни диалога, ни ученичества. Как замечает Евгения, «Льву Исааковичу вкус не позволил бы призывать <…> к безнадежности»[198]. Думается, феномен Шестова-мыслителя сделался для нее понятным отчасти благодаря Бердяеву: в ее блестящем очерке о Шестове есть важные аллюзии на бердяевскую статью 1905 г. «Трагедия и обыденность»[199]. Нижеследующая оценка Бердяевым раннего Шестова в рецензии на его книгу «Апофеоз беспочвенности» (1905) прекратила колебания Евгении, – то был совет, в котором она так нуждалась: «Шестов – предостережение для всей нашей культуры, и не так легко справиться с ним самыми возвышенными, но обыденными идеями. Нужно принять трагический опыт, о котором он рассказывает, пережить его. Пройти мимо пропасти уже нельзя, и до этого опасного перехода все лишается ценности. <…> При “идеалистическом” бравировании – грозит взрыв из подполья. Скажем Шестову свое “да”, примем его, но пойдем дальше в горы, чтобы творить»[200]. Бердяев, используя образы и понятия все того же Ницше (восхождение в горы, творчество новых ценностей), подразумевает при этом «“апофеоз” религиозный», «положительный»[201]; искания Евгении в начале 1900-х гг. делались полностью созвучными этой установке.

* * *

Проблема веры становится доминантой воззрений Шестова начиная с книги о Лютере «Sola fide – только верою»; шестовский экзистенциализм, пройдя через стадии «философии жизни» (книга о Толстом и Ницше) и «философии трагедии» («Достоевский и Нитше»), после очередной метаморфозы оказывается «философией веры». Однако уже в книге 1900 г. можно обнаружить важные для понимания последующего творчества Шестова его мысли о вере. А именно, «…не от воли человека зависит – верить или не верить», – так, Ницше верить не было дано. Хотя он «положил все силы своей души на то, чтобы найти веру», он остался атеистом[202] – не по личной вине. Очевидно, Шестов придерживался в этом вопросе своеобразного кальвинизма: кому-то верить дано, другому – нет. И вот свою «философию веры» он строит как серию размышлений о «людях веры» – ее «рыцарях»: это Лютер, Августин, средневековые номиналисты, Паскаль, отдавший предпочтение «Богу Авраама, Исаака и Иакова» перед «Богом философов и ученых», Кьеркегор, – и, как их дальний предок – библейский Иов. Вглядываясь в эти судьбы, Шестов стремится выявить исток веры своих героев, – здесь не столько психоанализ, сколько анализ экзистенциальный. При этом жизненные пути совершенно разных исторических лиц «шестовизируются», подводятся под единую схему: если кому-то дано обрести настоящую веру, то прежде человек проводится через трагедию – бездну отчаяния, пучину греха, бессилия, безнадежности. Иногда же «второе зрение» открывает человеку приблизившийся к нему «ангел смерти», и тогда посвященный (слово, редкое в шестовском лексиконе!) обнаруживает, что «истины веры» – это совсем не то, что истины знания…