Феномен Евгении Герцык на фоне эпохи

Это обнаруживается еще явственнее, если пристальнее всмотреться в ситуацию веры, как ее понимает Шестов. Богу, мыслимому в качестве абсолютного произвола, у Шестова противостоит маленький человек – чисто земное существо с его хрупкой экзистенцией, каким-то гаденьким «подпольем», страдающее и закомплексованное, но с огромной претензией на жалкое счастье, на свое маленькое местечко в бытии. В состоянии благополучия шестовский человек безразличен к Богу: даже монах Лютер до экзистенциальной катастрофы, случившейся с ним, уповал в деле своего спасения не столько на Христа, сколько на свои обеты и подвиги. Но однажды этот гипотетический субъект (вчувствуемый Шестовым в Иова, Кьеркегора, Достоевского, Ницше…) теряет самое для себя дорогое – будь то имущество, дети, здоровье, невеста, – и тогда-то вспоминает о Боге и взывает к Нему из глубины отчаяния. Вера, которая движет им, не есть более или менее заурядная вера-доверие[227]: вера Св. Писания, как ее понимает Шестов, «есть непостижимая творческая сила», которая «определяет и формирует бытие», движет горами, воскрешает мертвых. Для верующего нет ничего невозможного, он обладает властью над миром: «не человек приспособляется к вещи и покоряется ей, а вещь приспособляется к человеку и покоряется ему – как назовет ее человек, так и имя ей»[228]. Не только Богу все возможно: согласно Шестову, нет ничего невозможного вообще в измерении веры, в мире веры. Там и время поворачивает вспять – Иову возвращаются его дети и стада, Сократ не умирает от яда, Кьеркегор заново обретает невесту и т. д., – торжествует правда маленького человека.

В этом основном положении шестовской «философии веры» можно усмотреть два аспекта. Во-первых, это оправдание в глазах Шестова всякого религиозного дерзновения (которое он противопоставляет покорности), каким бы безумным или даже безнравственным ни выглядело оно с позиции «всемства». И здесь Шестов близок к установкам «еврейского гуманизма», сформулированным представителем хасидизма: согласно М. Буберу, верующий «столь всецело проникается <…> требованием справедливости, что оно входит в его плоть и кровь, и – от Авраама до Иова – он осмеливается напоминать о нем Богу. И Бог, который знает, что человеческий разум и дух не в силах постигнуть Его справедливость, радуется человеку, призывающему Его к ответу. <…> Он называет Иова своим слугой, а Авраама – своим возлюбленным. Обоих Он искушал, оба призывали Его к ответу и оба выдержали искушение. Такова древнееврейская человечность»[229]. Бубер вспоминает главных библейских «героев» Шестова, – вообще мысли эти можно принять за шестовские. – Однако второй аспект шестовского тезиса о «преодолении самоочевидностей верой» действительно выводит Шестова из библейского мировоззренческого пространства и дает повод даже самому доброжелательному его критику назвать его «философию веры» «игрой в парадоксию, “заумной” мыслью, лишенной смысла и смыслов»[230].

Действительно, мысль Шестова «заумна» – не подлежит перефразировке, комментированию, адекватному истолкованию. Ведь у него речь идет не о буквальном исполнении Богом насущнейших молитвенных прошений, не о каких-то величайших чудесах, когда «бывшее становится небывшим», время обращается вспять. Вообще «чудеса» в шестовском «мире веры», типологически сводимые к образцу «бывшее становится небывшим», не отвечают стилю библейской веры, – ни ветхо-, ни новозаветной. Сошлемся на богословское понимание категории «чудо»: равно как иудейский, так и христианский теологи в приводимых ниже выдержках словно возражают Шестову! – В предисловии к «Избранным произведениям» М. Бубера Н. Прат пишет: «Бог еврейской Библии – это не всемогущий волшебник <…>, но Бог, действующий в рамках ограничений, которые Он Сам на Себя наложил». Подлинное же чудо, по Буберу, заключается для человека в таком событии, «когда обычное соотношение причин и следствий как бы становится прозрачным и сквозь него просвечивает иная, высшая сила»[231]. А вот что сказано у С. Булгакова по поводу чудес в Новом Завете: «Нельзя сказать, что Господь силою всемогущества совершал вообще всякие чудеса, осуществляя в них вообще возможности, недоступные обычным человеческим силам. <…> Они (чудеса) были, в сущности, очень ограничены по области своей и не представляли собой “знамений” ради явления всемогущества, словом, не были нарушением жизни мира. Предтеча сказал (в антропоморфном образе), что “Бог может из камней сих воздвигнуть детей Аврааму” (Лк 3: 8). Однако делал ли Господь людей из камней? <…> Переставлял ли горы? Сводил ли огонь с неба?..»[232] Библейский язык достаточно условен: к примеру, за образом передвижения гор стоит отнюдь не телекинез, а указание на великое значение веры в жизни человека.