Феномен Евгении Герцык на фоне эпохи

На Авраама особо указал Шестову Кьеркегор: датский философ рассуждает в своей книге «Страх и трепет» об Аврааме как «рыцаре веры», способном осуществить «движение веры» и «с закрытыми глазами» «броситься в абсурд». Вопреки разуму, откликнувшись на призыв Бога, Авраам оставляет родину и переселяется в Ханаан (нынешнюю Палестину) – в землю, обещанную Богом его потомкам. Другое «абсурдное» и при этом страшное деяние – попытка Авраама принести в жертву своего сына Исаака, – также по Божественному повелению, оказавшемуся испытанием его веры. Действительно, уход Авраама из Харрана и жертвоприношение Исаака – поступки, совершенные под влиянием личного откровения, данного Богом Аврааму (как сказали бы мы сейчас, по внутреннему зову), – в отличие от положительных, цивилизаторских действий Моисея, внесоциальны, как бы бессмысленны и, на внешний взгляд, даже вредоносны. Впрочем, все рассуждения об Аврааме неминуемо модернизируют его образ: даже апостола Павла, нарекшего Авраама «отцом всех верующих» (Рим 4: 11), от последнего отделяют 19 веков, – что уж говорить о временах Кьеркегора и Шестова! – Но так или иначе, этот осовремененный, гипотетический Авраам[219]в самом деле годится на роль идеального экзистенциального субъекта шестовской «философии веры». Его жизненный путь можно расценить (встав на позицию Шестова) как действительно своеобразный «апофеоз беспочвенности» – как постепенный, шаг за шагом, отказ от всех земных опор, всего общезначимого содержания человеческого существования, когда мало-помалу жизнь стягивается в единую точку и делается исключительно вслушиванием в голос Единого Бога. Вера Авраама была «верой пустыни»[220], – причем не только потому, что в его личном монотеизме возродилась древнейшая вера его предков, аравийских кочевников. Отказавшись от почитания лунного божества – религии его отца; выйдя из земли, где он прожил 70 с лишним лет; избегая затем хананейских обычаев; вменив, наконец, ни во что общечеловеческий нравственный закон и отцовскую любовь – Авраам очутился в пустыне экзистенциальной, где предстоял перед лицом своего Бога. Путь Авраама – это цепь отречений, путь отрицания, апофатический путь; его Бог – Голос, обращающийся исключительно к нему, дабы руководить им в обход всякого закона, догматики и морали. Ни образа, ни зримых символов Бог Авраама не имел, – сугубо личные духовные события встреч Авраама с Богом потому вряд ли могут именоваться теофаниями. В отличие от Моисея, библейский Авраам – фигура действительно все же внесоциальная. Если Моисей видится как предводитель народа, пребывающий с ним в постоянном диалоге, то Авраам Писания одинок – его клан и семья лишь создают для него безликий фон. Потому и о религии Авраама можно говорить только с большими натяжками; Шестов же, рассуждая об «отце», «рыцаре веры», вообще элиминирует все объективные обстоятельства Авраамова богообщения. Это дает повод мыслителю-священнику, стоящему на религиозной позиции, назвать шестовскую «философию веры» «отрицательным богословием» и даже «пустой нетовщиной»…[221]

Автор данных определений, С. Булгаков, возможно, не был совсем справедлив, выразившись так резко: книги, рассуждения Шестова уж никак не «пусты» в содержательном отношении! Однако резон в словах Булгакова все же есть. Для «объективирующего» – богословского взгляда Бог Шестова, лишенный всяких ограничивающих определений, есть не столько Божественная Личность Ветхого Завета, сколько напоминает каббалистический Эн-Соф, т. е. «ничто или Бесконечное»[222]. Говоря же точнее, Бог Шестова – это чистый акт, в глазах человека – таинственный и ничем не мотивированный. Шестов в своем богословии апеллирует не к еврейской эзотерике, но опирается на некоторые радикальные суждения средневековых номиналистов. Особенно импонируют Шестову дерзновенные мысли францисканского «непобедимого доктора» («doctor invincibilis») Оккама, обвиненного в 1323 г. в ереси. Согласно Оккаму (в пересказе Шестова), «основное начало божественной сущности – это ничем не ограниченный и потому ничем не объяснимый, ниоткуда не выводимый произвол»[223]. Часто Шестов обращался и к учению католического писателя XI в. Петра Дамиани, подробно доказывавшего в своем трактате «О божественном всемогуществе», что для Бога возможно даже и бывшее сделать никогда не бывшим[224]: в сознании Шестова это положение Петра Дамиани отождествится с ницшеанским тезисом о «вечном возвращении»… – С данными шестовскими представлениями спорить трудно, поскольку Бог всемогущ без всяких оговорок по определению[225]. Однако уже само пристрастие Шестова к разного рода апориям и софистической логике лишает его права называться мыслителем библейской традиции. И здесь правы его критики: «Л. Шестов не библейский человек», его ссылки на Писание «вовсе не означают, чтобы Шестовым было действительно воспринято библейское мировоззрение»[226].