Феномен Евгении Герцык на фоне эпохи

Постницшевское христианство

Путь Евгении Герцык к христианскому мировоззрению был трудным – многоступенчатым и парадоксальным: каждому шагу к Свету предшествовал период увлечения сомнительными, а порой и откровенно темными духовными учениями. Юношеский атеизм – твердое знание, что «Бога нет»[291], – она начала преодолевать с помощью антихристианина Ницше, убедившего ее, что «мир глубок»: в душе разверзлась беззвездная бездна, «пучина греха». Первую искру в нее заронил Вяч. Иванов своей неподдельной религиозностью; Евгении потребовались годы, чтобы до нее стало доходить, что, следуя за Ивановым, она погибнет. Открыл ей глаза на сущность «религии» Иванова Бердяев – друг и духовный собеседник; мало-помалу он освободил ее от чар мистагога и ввел в элитарный московский православный круг. В 1911 г. лютеранка Евгения присоединилась к православной Церкви, однако искания ее на этом не кончаются. Через два года она едет в Германию, где вступает в Антропософское общество, только что организованное Р. Штейнером… И – новый виток: ужас перед антропософским путем, установкой на дурную бесконечность перевоплощений, в сознании Евгении отождествившуюся с «вечным возвращением» несчастного Ницше. Опять-таки именно Бердяев помог Евгении преодолеть антропософский соблазн… «Канонической» православной она так и не стала – не хватало простоты, вера была слишком «головной». Да и могло ли быть изжито до конца предубеждение против Церкви, «замешанной на неправде» (как ей внушали в юности), если Евгению окружали преимущественно носители «нового религиозного сознания», ницшеанцы и теософы?!

Столь же стойким было подобное предубеждение и у других интеллигентов, «взыскующих Града» и восходящих к нему с низин религиозной индифферентности или марксизма. Церковь считали придатком государства, расценивали ее как оплот мракобесного консерватизма, как что-то узкое и тупое, – признавалось немыслимым говорить со священником на равных, да и просто нормальным языком, – можно было только «подходить к ручке». Церковь представлялась реликтом далекого прошлого, в ней видели одни «выдохшиеся символы» (П. Флоренский), ею нисколько не дорожили и мысленно обрекали кто революционному, кто апокалипсическому огню. Еще не было опыта существования в расцерковленном мире – в асфальтово-бетонной пустыне, где старинные храмы кажутся оазисами подлинной жизни: мы через это прошли. Богоискательство Серебряного века направлялось отнюдь не Церковью: «духовными отцами» русских мыслителей сделались В. Соловьев и Ф. Ницше. В воздухе носилась идея Третьего Завета: полагали, что религия «Распятого» (словечко Ницше) уже нежизнеспособна, что требуется новое откровение. И вот Соловьева и Ницше сочли пророками или посвященными – сподобившимися такого откровения, достойными стать вождями на пути человечества к Христу Грядущему. Решающее значение придавали мистическому опыту Соловьева, не задаваясь вопросом о действительном духовном качестве его видений: восторженно верили, что, подобно тайнозрителю Бога и глубин космоса Якобу Бёме, Соловьев сподобился созерцать цельный универсум в сиянии лика той, кого он опознал как небесную Софию – свою «подругу вечную»:

Что есть, что было, что грядет вовеки —Все обнял тут один недвижный взор…