Феномен Евгении Герцык на фоне эпохи

Наша героиня Евгения Герцык разделяла интересы своих знаменитых друзей, – потому ее духовный путь был извилистым, шаг нетвердым. Придя в 1910-х гг. к православной Церкви вместе со своим окружением (прежде всего с сестрой Аделаидой), в советское время Евгения отошла от православия. Она осталась в стороне от христианского исповедничества – просто не поняла, что живет в эпоху такого цветения святости, какого Церковь не знала со времен раннехристианских гонений. Однако она несла свой личный подвиг, свидетельствующий о подлинно христианской глубине ее души, о сокровенном терпении и милующей любви: на протяжении не одного десятилетия Евгения ухаживала за женой своего брата Владимира, прикованной к постели тяжелой болезнью. Судьбы Любови Александровны Герцык и Евгении Казимировны были таинственно связаны: всего через несколько месяцев после кончины золовки последовала смерть Е. Герцык в феврале 1944 года…

«Приватная религия» Евгении Герцык была прорастанием семени, заброшенного в ее душу не кем иным, как Ницше; ее искания суть перипетии именно постницшевского христианства. Богом, в которого уверовала двадцатилетняя слушательница Высших женских курсов, был отнюдь не Христос, а Дионис, чей образ увлек ее доброе сердце страданием беспросветным, не снятым воскресением: «Над моими плутаньями в те годы стояло одно имя – Дионис». Шестов, «духовный дядюшка», которому она по наивности открылась, забыв про его иудейскую закваску, разумеется, ее не поддержал, хотя религию «Диониса» она в тот момент понимала вполне в духе шестовского «апофеоза беспочвенности» – «боль и восторг, вера и потеря веры – все равно, все наваждение Диониса»[302]. Одинокие религиозные мечтания Евгении нарушались разве что разговорами с ближайшей подругой по курсам Софьей Герье, убежденной теософкой. – Но вот в 1906 г. Евгению знакомят с Вяч. Ивановым, в общении с которым она нашла поддержку своему пристрастию к Дионису. «Искуситель для других», он привязал к себе девушку, наделив ее ролью «сестры» по подсказке своего любовника С. Городецкого. «Зазывание Вакха, потрясание тирсом для него не пустая игра»[303], – и, видимо, Евгения не раз убеждалась в этом: недаром ведь и Волошину Иванов виделся в образе «зазывателя» то ли Вакха, то ли Эроса[304]. Однако, заглядывая вместе с Ивановым в «глубины сатанинские» (Откр 2: 24), Евгения этим совершенно окольным путем – от противного – шла к Христу. В 1913 г. она напишет Вере Гриневич: «С его (Иванова. – Н. Б.) помощью загорается все сильнее любовь к Христу»[305]: такой была устойчивая – промыслительная парадигма их отношений. Евгении надо было до конца исчерпать свою веру в «Диониса», всем существом ощутить гибельность языческого пути в XX веке, чтобы уже раз навсегда принять в свое сердце Христа. В какой-то момент всего один шаг отделял ее от участи «ученика Диониса» Ницше, она уже ощущала первые признаки надвигающейся ночи безумия…