Фридрих II и его интеллектуальный мир

Первая известная нам дата из жизни Михаила Скота — 1215 год, когда он в качестве каноника Толедского собора сопровождал архиепископа Толедо Родриго Хименеса де Рада (1209–1247) на IV Латеранском соборе. Родиной Михаила была Шотландия, хотя прозвище Scotus могло применяться в Средние века и к ирландцам. Судя по званию магистра, он получил высшее образование, видимо, около 1200 года, но неизвестно, чему именно и где он учился. Вокруг Родриго, одной из крупнейших фигур Западной церкви XIII века, первого примаса Испании, историка и богослова, сложился круг людей, интересовавшихся вопросами науки о природе и библейской экзегетики[572]. Родриго, как и его предшественники, покровительствовал научной и переводческой деятельности. В делегации 1215 года был и канцлер Кастильского королевства, епископ Бургоса Диего Гарсия (†1218), который посвятил толедскому примасу аскетический трактат «Планета», изданный, но малоизвестный даже специалистам[573].

Позже мы увидим, что между их произведениями и «Введением» можно найти интересные параллели. Сейчас нам важно подчеркнуть, что общение с этими людьми не только повлияло на мировоззрение Михаила Скота, но и подготовило его к профессиональной работе переводчика. Среди первых трудов на этом поприще следует упомянуть перевод с арабского на латынь трактата аль-Битруджи «О движении небес», сделанный в Толедо в 1217 году совместно с иудеем Абутеем[574]. Роджер Бэкон критиковал Скота за плагиат, однако именно такая совместная работа христиан и иудеев над арабскими текстами была типичной для переводческой школы Толедо. Стилистическое единообразие переводов Скота исключает наличие у него большого числа «соавторов», иначе мы бы увидели следы их деятельности[575].

На протяжении многих лет Михаил Скот вырабатывал свой стиль. Иногда он сокращал арабский текст, который по сравнению с его греческим оригиналом (в случае аристотелевских зоологических сочинений) зачастую многословнее и позволяет себе разного рода отступления. Индоевропейские языки далеко не всегда могут передать богатейшую арабскую синонимику, выглядевшую избыточной. Иногда Михаил Скот не понимал текст, особенно отдельные термины и имена — такое непонимание или незнание истории науки было вполне типично для его предшественников и современников[576]. Более того, и сегодня этот порок среди переводчиков не изжит — хотя бы потому, что переводчик переводчику рознь, и каждый подходит к делу с разной степенью ответственности. Иногда, и это интересно, Скот явно видел непонимание арабским переводчиком греческого оригинала. Не зная греческого языка, но владея арабским, шотландский переводчик, докапываясь до сути, прибегает к своего рода «археологии текста». Иногда он переводит ad sententiam, «по смыслу», приукрашивая фразы: добавляет слова, отсутствующие в арабском оригинале, но проясняющие содержание для латиноязычного читателя[577]. Таким способом он старался быть настоящим переводчиком, представителем престижной толедской школы.

В переводе аристотелевского сочинения «О душе» и Большого комментария Аверроэса Скот проявляет изобретательность и точность в передаче важнейших терминов. Его лексический выбор зачастую совсем не тривиален. Например, для передачи аристотелевского hoi enkrateîs (те, кто умеют управлять собой, наделены enkráteia, «самообладанием», которому учил Сократ) он выбирает слово heremite, «отшельники», что удивило бы современного филолога или философа, но, конечно, не христианина XIII века. Переводчик теряется здесь, как и в случае с аль-Битруджи, когда речь заходит об историко-культурных реалиях времени Аристотеля[578]. Нужно, однако, учитывать, что он переводил не оригинал, а перевод — и он это сознавал, не слишком доверяя своему предшественнику. Имена и технические термины подвергались серьезным метаморфозам у латинян, а до них — у арабов, сирийцев, даже у греков. Философская лексика менялась медленнее и по другим причинам. Аверроэс, читая «О душе», при всей его заботе о филологической точности, тоже должен был прибегать к «археологии текста»: не зная греческого, пользуясь двумя арабскими переводами, он разъяснял испорченный текст при помощи текста никуда не годного. Его комментарий тоже был исправлением интеллектуальной «хромоты» его современников, для которых и без того «темные» тексты Аристотеля были испорчены еще и бесконечными ошибками переводчиков и переписчиков[579].