Фридрих II и его интеллектуальный мир

Перу Михаила Скота приписывается также самый ранний комментарий на трактат Иоанна Сакробоско «Сфера» (Sphaera)[592]. Об этом авторе не известно ничего достоверного, кроме того, что в 1220–1240 годах он преподавал в Париже. По популярности вплоть до XVI века это небольшое дидактическое сочинение, написанное, видимо, в 1230–1235 годах, может соперничать даже с «Теорией планет», приписываемой Герарду Кремонскому (Theorica planetarum Gerardi). Оба эти текста стали неотъемлемой частью «астрономического корпуса» позднего Средневековья[593]. Если верить колофону комментария на «Сферу» в издании конца XV века, «знаменитый знаток движения сфер» Михаил Скот написал этот комментарий по просьбе Фридриха II для нужд преподавания, как и «Введение». Космологическая проблематика и стиль изложения в комментарии говорят в пользу авторства Скота. Но по своей схеме он ближе к университетскому курсу: каждый раздел посвящен какому-нибудь пассажу из «Сферы», комментатор излагает его в нескольких ключевых словах, которые студенты могли легко запомнить; затем он переходит к аргументации pro et contra, ad primum, ad secundum и т. д., следуя традиционной схоластической схеме. Есть, однако, и главы, отступающие от этого правила, как бы заметки магистра «для себя». Другое важное отличие этого комментария от «Введения» состоит в довольно многочисленных точных отсылках к Аристотелю, Платону и арабским мыслителям. «Введение» не лишено этого критического аппарата, но он далеко не так развит.

Трактат Сакробоско по историко-научному значению не великое событие. Но это и не просто компиляция «Начал астрономии» Аль-Фаргани (Альфрагана) и нескольких литературных источников (Вергилий, Лукан, Овидий), как это хотелось видеть Деламбру, Дюэму и некоторым другим. Сакробоско обладал большим педагогическим талантом, и он сознательно избрал стиль изложения, который уже тогда назвали «нарративной астрономией» в отличие от астрономии «демонстративной»[594]. Этот стиль характерен и для «Введения», в котором можно обнаружить несколько ссылок на «Сферу»[595].

«Сфера» привлекала еще и тем, что в ней поднимаются большие и каверзные вопросы, в том числе возможность существования многих миров. Если атрибуция Скоту верна, получается, что он одним из первых высказался по этому вопросу, приводя аристотелевские аргументы[596]. Сакробоско включился и в дискуссии об эмпирее, огненном небе, занимавшие тогда богословов. Он попытался доказать его существование на чисто метафизических основаниях, приписывая этому «первому небу» высшее благородство, проистекающее из его неподвижности. Михаил Скот тоже не раз говорит об эмпирее, впрочем, не претендуя на точность: во «Введении» эмпирей оказывается у него то третьим, то девятым, то десятым[597]. Комментируя по просьбе государя текст, использовавшийся в преподавании в Парижском университете, шотландский астролог еще раз проявил интерес к научным новинкам своего времени.

Скоту приписывались многочисленные небольшие сочинения по внеуниверситетской медицине, фармацевтике, различным типам гаданий и магии: такова посмертная цена, которую пришлось заплатить за славу личного астролога императора с репутацией еретика[598]. Эта слава начала закрепляться за ним еще при жизни, что, в представлении современников, явно скомпрометировало заслуги переводчика важнейших философских текстов, но и парадоксальным образом служило аутентификации сочинений, приданию им пусть подозрительного, но престижа в глазах нескольких поколений читателей[599]. Среди них только «Искусство алхимии», пожалуй, заслуживает доверия[600]. Раввин Яков Анатоли хвалил Скота и, в свою очередь, упомянут в «Искусстве алхимии». Другой иудей, Иуда ха-Кохен, тогда совсем юный аскет, критиковал христиан при дворе Фридриха II за попытки добыть золото, «то, что они называют Великим искусством»[601]. Оба сотрудничали с клириком Михаилом Скотом, сохранив свою веру и разделив с ним интерес к натурфилософским вопросам.

Для таких знатоков и философской, и магической литературы, как Альберт Великий и Роджер Бэкон, его «грех» состоял еще и в том, что он был клириком, но не членом одного из нищенствующих орденов, к которым они сами принадлежали и которые к середине столетия обосновались на всех важнейших научных кафедрах Запада. Такой патриотизм по отношению к своему ордену был вполне типичен среди францисканцев и доминиканцев. Для иных же Михаил Скот знал слишком много, поэтому не стоит удивляться при встрече с ним в дантовском «Аде» (XX, 115–117), где он казнится в почтенной компании таких же «ясновидцев»: они шествуют со свернутой на спину головой.

Звучали и восторженные голоса. Генрих из Авранша писал: