Фридрих II и его интеллектуальный мир

Зато известно, что непосредственно перед отправлением в крестовый поход в 1227 году император лечился на водах Поццуоли, наверняка пользуясь в качестве пособия книжкой уже умершего к тому времени поэта. Наслаждаясь водами, овеянными славой Цицерона, Вергилия и цезарей, под влиянием поэмы «О целебных источниках», он мог почерпнуть свой особый интерес к природе вод, отразившийся в не раз уже упоминавшихся вопросах к Михаилу Скоту в «Книге о частностях». «Культура тела» оказалась в неразрывной связи с новым интересом к античному наследию, с жаждой познания окружающего мира, с политическими идеями renovatio imperii.

Не только книги лежат в основе этой новой для западноевропейского общества «культуры тела», как и нового «чувства природы». Уже в XIII веке Южная Италия и особенно норманнская столица, Палермо, славилась своими садами с их хитроумной системой орошения. Норманнские короли ориентировались на местные и африканские арабские традиции, когда создавали новый городской пейзаж из дворцов и искусственных садов в Золотой конхе (Conca d’oro), как называлась уже в то время окруженная холмами живописная территория вокруг Палермо[936]. Наиболее впечатлявшим для современников был парк Фавара с его огромным искусственным озером, разбитый по приказу Рожера II. Конечно, ни один из них не дожил до наших дней. Некоторое представление могут дать вилла Циза, принадлежавшая Вильгельму I, Куба, построенная для Вильгельма II, виллы знатных норманнских семейств в Равелло, на скалистых склонах Амальфитанского побережья.

Эти парки являли собой не просто место отдыха, но, судя по арабским надписям, сохранившимся на стенах вилл, осмыслялись в религиозных категориях: как райские сады на земле, место пребывания Махди (Вильгельма I), приют блаженства; потоки воды и фонтаны сравнивались с реками Эдема. Удовольствия, связанные с «культурой тела», с любовью к воде и прохладе, сочетаются с идеей окруженного стеной Рая, paradeisos, достойного для приема государя. Куртуазные сценки, происходящие в таком парке, украшают выполненный при Рожере II арабскими мастерами деревянный потолок Палатинской капеллы (илл. 30).

Особое понимание паркового комплекса как части репрезентации власти и связанное с ним отношение к природе было унаследовано, несомненно, от мусульман, но оно достаточно укоренилось в умах знати. Тот же Петр Эболийский в заключительной части «Книги в честь Августа» описывает умиротворение, наступившее с воцарением Генриха VI, как райский сад, омываемый четырьмя реками и источником, из которого, не боясь друг друга пьют все животные (илл. 31). Там же можно найти экфразис, описание вымышленного императорского дворца — teatrum imperialis palatii. На одной из миниатюр он поделен на шесть помещений, согласно шести возрастам мира, на другой — различные провинции и области Империи в виде колоннады окружают сцену приношения подати индийцами и арабами, происходящую около источника Аретузы. Его и сегодня показывают в Сиракузе, в хронике Петра Эболийского он символизирует всю Сицилию (илл. 32)[937]. Гармония космоса и порядок в государстве, неразрывно слитые в уме Петра Эболийского, представлены в тексте и миниатюрах метафорой цветения райского сада посреди императорского дворца.

Если сопоставить этот поэтический символизм, вполне понятный при штауфеновском дворе, со строительным бумом, о котором мы вкратце толковали выше, то можно утверждать, что все эти особенности архитектуры и ее расположения свидетельствовали о новом отношении знати к окружающему ее природному ландшафту. «Частное» жилое пространство учитывало красоту местности, вступало в диалог с природой. Более того, не на фоне алтаря или великого собора, а на фоне природы, как дикой, так и прирученной, власть предъявляла себя обществу.

В императорских solatia природа объединилась с человеческим искусством для того, чтобы предоставить государю возможность предаваться отдыху и cura corporis, которая современникам могла показаться подозрительной. Один францисканский хронист рассказывал, что Фридрих II целый год мог поститься, принимая пищу лишь раз в день, но не из любви к Богу, а для сохранения телесного здоровья; каждое воскресенье он, преступая божественные установления, принимал ванны[938]. Не всякий понимал правила и привычки двора, которые я здесь описываю. Но император, возможно, просто следовал рекомендациям «Тайной тайных». Своему родственнику Ричарду Корнуэльскому по возвращении того из Палестины он наказал для восстановления сил купаться, пускать кровь и принимать лекарства[939].

<strong>Заключение</strong>