Фридрих II и его интеллектуальный мир

Художественный уровень исполнения миниатюр в ватиканской и парижской рукописях говорит об особом значении живописи в штауфеновской культуре Южной Италии. Искусство участвовало в формировании картины мира наравне с переводами сочинений античных и арабских мыслителей, с философской рефлексией. Такое значение изображений в светской литературе было унаследовано двором Фридриха II от восходящей к поздней Античности рукописной традиции, широко представленной тогда в южноитальянских библиотеках, прежде всего монастырских. Но оно немыслимо и без веяний художественной жизни Северной Европы, пришедших из-за Альп, без того движения, которое чаще всего помещают под не всегда ясным названием «готики».

Я посвятил много внимания рукописям, их материальному облику, вплоть до расположения текста на странице наряду с миниатюрой. Иногда одно изображение особенно занимало меня и требовало всестороннего комментария — я старался выявить в нем скрытые смыслы, о которых их создатель или заказчик, может быть, и не догадывался. Стилистические или иконографические особенности, проявляющиеся при сопоставлении памятника с родственными ему явлениями, могут многое рассказать нам. Но на современников они могли воздействовать на уровне подсознания, художники могли использовать их целенаправленно или, напротив, инстинктивно — следуя выучке, моде, четко или не четко сформулированной заказчиком задаче. Иногда же, напротив, «молчаливое», на наш взгляд, изображение оказывало на своих зрителей значительное визуальное воздействие.

Очень важно отдавать себе отчет в этом сложном многостороннем диалоге между заказчиком, художником, произведением искусства, зрителем. Реакция публики вовсе не всегда совпадала с замыслом создателя. Мы, например, никогда не узнаем, насколько серьезно относился к метафоре колеса фортуны автор «Астрологии», скрывающийся под псевдонимом Георгия Фендула, он нигде не говорит, что движение небесных тел похоже на вращение этого колеса. Но сама серийность, ритм миниатюр этого замечательного кодекса, несколько текстов и миниатюр, следующих вслед за астрологической частью, подкрепляют предложенное мной истолкование целого.

Я предложил интерпретацию, не более. Но она основана на глубокой уверенности в том, что миниатюра, как и всякое произведение искусства, может быть осмыслена только в рамках того ансамбля, того целого, для которого она была создана[941]. Положение миниатюры по отношению к тексту, который ее обрамляет или сопровождает, находясь на одной с ней странице, на предыдущей или на последующей — все эти детали должны быть неотъемлемой частью нашего поиска. Средневековая миниатюра совсем не всегда иллюстрация. Она навязывает определенный ритм чтения и, следовательно, привносит в текст свой собственный художественный и научный смысл, основанный на выразительных средствах изобразительного искусства. Именно в таком сложном взаимоотношении и взаимовлиянии зрительного и словесного текстов должна изучаться литература зрелого Средневековья.

Такая «археология рукописи» была одной из моих основных методологических задач. Практическое применение этой «археологии» позволило мне высказать ряд предположений относительно возможного применения при штауфеновском дворе иллюстрированных кодексов, в которых текст в сравнении с миниатюрами зачастую играл второстепенную роль. Художник, иллюстрировавший «Книгу об искусстве соколиной охоты», должен был в определенной степени следовать принципу «показывать вещи такими, какие они есть», за который ратовал Фридрих II. Для создания картины звездного неба Михаил Скот обратился к иконографии «Аратеи», использовал схемы, диаграммы и чертежи для отображения взаимосвязей элементов и движения планетных сфер. Все это наследие, в сочетании с богатой фантазией и воображением автора, позволило создать картину космоса, скрепленного бесчисленными узами взаимовлияния, притяжения и отторжения.

Эстетическое восприятие классики сочеталось у придворных ученых с интересом к «науке о природе», scientia naturalis, в которой мыслители древности признавались неоспоримыми авторитетами. Даже когда Фридрих II с гордостью заявляет о своей независимости от Аристотеля, это не значит, что в «Книге об искусстве соколиной охоты» и во всей культурной политике просвещенного императора не следует искать следов перипатетической философии. Напротив, аристотелевская натурфилософия была воспринята им как метод поиска новой картины мироздания. Способствуя распространению его сочинений и комментариев Аверроэса, штауфеновский двор преследовал очевидные политические цели. Это было интеллектуальной провокацией европейского масштаба, на которую римская курия не замедлила ответить. Отлучение императора и особенно его низложение решением понтифика, подкрепленным Лионским собором 1245 года, стало проявлением этого глубокого политического и мировоззренческого конфликта, навсегда разделившего духовную и светскую власть на Западе.