Фридрих II и его интеллектуальный мир

Цезарю принадлежит источник «Солнце с Луною».Так же как солнце меж звезд, он первым слывет среди вод.Пятна любые сведет, любое недомоганье,Фистула только б костям не повредила твоим.Царский источник легко поможет от старой подагры,Если только уже ног не коснулась она.Нынче не помнит никто, где славные плещутся волны,Может, в руинах лежат древние стены давно?Вы, что рутиною лет и дней тяготитесь прожитых,Вы, кого старость давно гонит стрекалом своим,Вспомните Солнце с Луной, и тогда это место послужитВсем, кто захочет его к жизни достойной вернуть.

Практические медицинские советы совмещаются здесь с ностальгическими жалобами на запустение в императорских термах. Такая «имперская тоска», поэтика руин, грусть по ушедшему в прошлое величию Империи могла найти отклик у штауфеновской элиты. Схожие мотивы вообще сродни идеологии возрождения, как политического, так и религиозного, культурного[929]. Греческий поэт Георгий из Галлиполи (Апулия) написал Фридриху II исполненное литературной ностальгии поэтическое послание, в котором страдающий Рим обращался к нему с просьбой восстановить его былое величие и попранное правосудие[930]. В устах Петра Эболийского, одновременно патриота родной Кампании и убежденного сторонника швабского дома, напоминание о запустении терм звучало как призыв императору восстановить памятник былого величия его предков. Название «Солнце и Луна» могло быть связано с каким-то к тому времени забытым культом Аполлона и Дианы, но в XIII веке символика главных светил небосвода легко обретала политическое звучание.

Художник, опираясь на текст, создал одну из самых поэтических композиций всей рукописи (илл. 29): посреди возвышающихся руин купальщики с надеждой тянутся к небу, как будто они чего-то ждут от солнца и луны. Я не могу точно ответить на вопрос, почему солнце и луна в данном случае ассоциируются с императором и существовала ли эта ассоциация до Петра Эболийского. Оба светила часто изображались на небе в момент смерти Христа справа и слева от креста, символизируя вселенский масштаб события. Возможно, что поэт и художник использовали этот хорошо всем известный образ, чтобы подчеркнуть спасительную роль императора в жизни подданных? Но это лишь гипотеза.

Через сто лет Франческо Петрарка в своих «Письмах о семейных делах» тоже с некоторой грустью описывал увиденные им целебные источники в Поццуоли и Байях, которые, как и положено руинам, напомнили ему о былом величии ушедшей цивилизации. Основоположник гуманизма говорил также о зависти местных врачей, которые, боясь потерять своих клиентов, испортили все находившиеся там изображения[931]. Он явно следовал местной литературной традиции, уже известной во времена Петра Эболийского: салернитанцы завидовали популярности и общедоступности флегрейских источников, салернский «Кодекс здоровья» призывал не доверять гидротерапии, и любая реклама целебных свойств Поццуоли и Бай раздражала ученую братию. Сохранилось и предание о том, что за алчность и дикость своего поступка вандалы были наказаны и утонули около Капри по дороге домой, все, кроме одного, рассказавшего о случившемся[932]. О доступности же терм недвусмысленно говорит наш поэт:

Даже если у вас ни гроша не найдется, спешите,Помощь вам даром дадут в этой целебной воде[933].

Итак, перед нами дидактическая поэма, вдохновленная античной литературой, библейскими образами и древними легендами в неменьшей степени, чем целебными свойствами кампанских вод. Несмотря на знакомство Петра Эболийского с салернской медицинской литературой и с ее авторами, он не только отказался от ее использования, но и выступил против нее[934]. Представители Салернской школы в конце XII века оказались замешаны в политические заговоры против завоевавших королевство Штауфенов, и Петр Эболийский лично выступал против одного из них — Маттео д’Айелло. Возможно, что в первые десятилетия XIII века Салерно был несколько дискредитирован в глазах новых хозяев. Поэтому, несмотря на институционализацию Салернской школы, ее великая эпоха в первой половине XIII века была уже позади, и такой фундаментальный для нее текст, как Articella, основной свод медицинских знаний древних, не вызывал у придворных ученых никакого интереса. Отрицательное отношение салернских натурфилософов и практиков к науке о небе вряд ли вписывалось в новый культурный контекст[935].