Фронтовое причастие. Люди и война

– А сама виновата, вот так! Тебя убивают, ты сам и виноват.

– Скоро все изменится, – сказал Витька.

– Ой-ли?

– Завтра.

– Да какое там завтра, – вздохнул отец. – Ни завтра, ни послезавтра. Ни через год. Ты на упырей в Раде смотрел? Одна надежда, Путин там чего-нибудь скумекает.

– А мы сами? – спросил Витька.

– А ты выйди против них! Вон, на Донецк с Луганском уголовников и армию бросили. Каждый день долбят. Нам-то много ли нужно? Мы вообще городок маленький, артиллерийский залп – и нет нас.

– Пап, ты же сам сейчас…

– Цыц! Не время пока, сынок.

Витьке сделалось горько.

Он не помнил, как заснул. Проснулся рано, приоткрыл форточку.

Дышалось так, как никогда в жизни не дышалось. Воздух наполнял легкие, скользил в горле острым, сладким невероятно холодком. Витька принял холодный душ, натянул чистые трусы и майку, одел джинсы, почти не ношенные.

– На праздник, что ли? – спросила мать.

– На работу, – буркнул Витька.

– Так рано еще.

– Халтура.

– Еще бы деньги были! – крикнула ему мать, когда он сбегал от нее и от завтрака вниз по лестнице.

Половина седьмого. Наверное, самый сон у нациков. Да и город еще спит. Прохожий редок, как та птица, что долетит до середины Днепра. Пустынные улицы, копошение у мусорного контейнера. Крысы или люди?

Город подталкивал, торопил Витьку вперед. То ли ноги были пружинки, то ли снизу, из-под земли упруго подбивало пятки.

Проходная. В будочке – никого. Так даже лучше.

Ветер шелестел травой, листьями на кустах, позвякивал железной пластинкой на ржавеющей ферме. Отвалилось за спину заводоуправление, отползли влево темные туши складов.

Витька смотал цепь с ворот, раскрыл их на полную, впуская в помещение цеха свет и воздух. Увешанный железом КрАЗ щурился на двор сквозь бронестворки. Желто-синяя полоса марала дверцы и ныряла под наваренные листы. В дальнем конце ждал своей очереди на военную модернизацию побитый пикап.

Из хлама, сваленного к стене, Витька выкопал обрезок трубы, тут же из висящих на гвоздях мотков проводов и проволоки ножницами настриг себе и того, и другого, а из ящика достал моток изоленты.

Он возился со своим оружием где-то час, а может быть, и все два. Жуть уважительно стояла поодаль. Ей не то что обрезок не нравился, ей не нравилось деловитое Витькино спокойствие и то, что ему было чем занять голову. Надо же сообразить, где прижать, где согнуть, где зачистить конец.

Рукоятка в результате получилась замечательная. Провод вился спиралью в охват ладони, а скрученная в два ряда проволока изгибалась импровизированной гардой. Черная изолента приводила Витькино творчество в грозный и боевой вид. Ладонь не соскочит, защита какая-никакая есть.

– Витя?

Витька вздрогнул.

– Да?

Спрятать оружие уже не получалось.

– Ты чего здесь?

Палыч застыл на границе цеховых ворот, с опаской разглядывая предмет в Витькиных руках.

– Да вот… – Витька повертел обрезок трубы. – Мастерю тут…

– Против гопников? – спросил Палыч, не двигаясь.

– Не только.

– Ну да, ну да, – покивал Палыч. – Какие теперь гопники?

Витька внезапно понял, что они с Лесоватовым не предусмотрели, что делать с цеховой сменой, на глазах у которой они будут угонять грузовик. Тем более что через час или два к цеху подтянутся двадцать, а то и тридцать незнакомых, решительных человек. Не убивать же? Ни на Палыча, ни на Михал Михалыча, даже на Леху-рыжего рука у Витьки не поднялась бы. А Палыч уже вот, здесь.

– Я против нациков, – сказал Витька.

– Для самообороны?

Палыч все же шагнул внутрь, осторожно снял куртку.

– Вы не бойтесь, Сергей Палыч, – сказал Витька. – Вы же не нацик.

– Я и не боюсь. Только ты это, не размахивай.

Палыч ушел к шкафчикам, оглядываясь, принялся переодеваться.

– Я, возможно, сегодня последний день, – сказал Витька.

– Уезжаешь куда-то?

Палыч отряхнул штанины полукомбинезона и включил лампы над станками.

– Да нет, – сказал Витька. – А как ваш Колька?

– Лежит. К аппарату подсоединили, вроде как дышит, – Палыч прошел по цеху к сложенным в низкий штабель обрезкам. – Говорят, ждать надо.

Он загремел железом.

– А сколько времени? – спросил Витька.

– Ждать?

– Ну да.

– А бог его знает, – ответил Палыч. – Мы как, с грузовиком все?

Витька пожал плечами. Палыч приблизился к шушпанцеру, разглядывая его будто гвоздь, подло продырявивший подошву и вонзившийся в пятку.

– Ну да, куда тут еще лепить? Чтоб они все сдохли.

– Сергей Павлович, они не сдохнут просто так.

– Сдохнут, Витька, – сказал Палыч. – У каждого своя судьба. Сдохнут. И Лесоватов твой тоже смерти ищет. В нем ненависть кипит и разъедает его, разве не видишь? Он как зверь-людоед, ему кровь разум помутила.

– Так что, терпеть теперь этих?

Палыч вздохнул.

– Молод ты еще, Витька. Молодые все безголовые, им что жизнь, что баррикады…

Витька тряхнул головой.

– Вы просто боитесь! – сказал он. – Так можно всю жизнь бояться, только от страха ничего точно не изменится.

– Витька, жизнь – не красивые, пламенные слова, это другое. Люди ведь в войну и под оккупацией жили.

– И что?

– Не понять тебе.