Фронтовое причастие. Люди и война

– Хорошо, пусть! – зашипел Лесоватов. – Не хотите мараться, я все возьму на себя. Крови боитесь? На мне будет кровь. Видеть не хочется – не смотрите. Но жалеть я нациков не буду. Ни раненых, ни убогих.

– Эх, Саша, Саша.

– Сергей Палыч! – едва не простонал Лесоватов. – Ну все же у вас перед глазами! Пожалел, амнистировал Хрущев бандеровцев и прибалтийских «лесных» братьев, какие «ягодки» повылезли? Убийцы и уроды! А тридцать миллионов населения забилось по хаткам и молчаливо поддерживают…

– Саша…

– Да-да, поддерживают! Не протестуют, языки в жопу засунули, ах, как бы чего!.. Страшно им! Пусть другие дохнут! Так ведь сами тоже сдохнут, памяти не останется. Хуже смерти вещи есть. В тысячи раз хуже. Потом только не удивляйтесь, что вы никому не нужны. Да и самим себе…

Лесоватов умолк.

– Я пойду, Саша, – сказал Палыч.

Витька расслышал удаляющиеся шаги.

– В СБУ? – крикнул Лесоватов.

– Домой, – прозвучал ответ.

– Ну, хоть так, – тихо произнес Лесоватов. Потом повернул голову, и лицо его смутно забелело поверх кустов. – Витька, это ты там?

– Я.

Витька вышел.

– Слышал? – спросил Лесоватов.

– Слышал, – сказал Витька.

– И что думаешь?

– Думаю, что вы правы.

– Но страшно, да?

– Немного.

Лесоватов хмыкнул.

– Погоди еще. Пошли, что ли. Поздно уже. Тебя родители небось ждут.

Они медленно двинулись к проходной.

Витька ежился, сжимал кулаки в карманах. Лесоватов горбился. Было темно, только когда миновали здание заводоуправления, всплыли уличные огни, пятна окон за забором.

– Знаешь, что плохо? – сказал Лесоватов. – Даже если мы сейчас нациков перебьем, останутся еще СБУ и полиция. Без внимания они нашу работу не оставят. И чтобы они не стали отлавливать нас по одному… Понимаешь?

Витька кивнул.

– Их тоже.

– Это-то понятно, – вздохнул Лесоватов. – Я к тому, что пути назад не будет. Невозможно будет сказать: все, здесь я не играю. А там или на Донбасс бежать, или свою республику строить. И никакой тебе прежней жизни.

– Ну и что? – спросил Витька. – Прежней жизни и так нет.

Лесоватов усмехнулся.

– Молод ты еще, Витька. Большинство людей будут цепляться за эту иллюзию до последнего. Пусть с нациками, но пока не трогают, то и хорошо. Человеческое сознание очень инертно в этом плане. Пока в дерьмо по макушку не уйдешь, все кажется, что тепло и мухи не кусают. Некоторые еще сами в нацики пойдут и в крови по горло измажутся… Ладно, – оборвал себя Лесоватов, – не бери в голову.

Они по очереди скрутили турникет на проходной. Дядя Рома, отвлекаясь от телевизора в своей будочке охранника, выглянул в окошко:

– Поздновато вы.

– Бывает, – сказал Лесоватов.

– Ключи-то сделал? – спросил дядя Рома Витьку.

– Что? А, почти.

Дядя Рома хмыкнул в усы.

– Саня, ты б помог молодому поколению.

– Сам разберется, – подыграл Лесоватов.

– Ну, дело ваше.

Они вышли наружу. Толик не дождался Витьки и слинял. Белел когда-то выкрашенный в цвет украинского флага столбик ограждения. Мигал предупредительным сигналом светофор на перекрестке.

– Ну, пока, – подал руку Лесоватов.

– А как мы теперь? – спросил Витька.

– Завтра машину вашу обкатаем, там и сообразим.

– А потом?

– Завтра, хорошо? Завтра.

Лесоватов махнул рукой и растворился во тьме.

Казалось бы – ничего не изменилось. Но Витьке вдруг стало жутко. У него было такое несколько раз, когда предчувствие беды сжимало сердце, подмораживало в животе и кололо пальцы ног. Невозможно было ни сдвинуться, ни дышать, а внутри тела тонко, как стекло, звенела душа, готовая разбиться от боли.

Ощущение это проходило быстро, с каким-нибудь незначительным звуком, отвлеченной мыслью о чем-то другом, пустяковом, не имеющем продолжения, и обычно ничего в результате не случалось. Предчувствие обманывалось, и только как отзвук, как эхо накатывала вызванная им слабость.

Но сейчас все было не так.

Жуть выросла над городом, впитала город, повисла невидимым пологом и пощипывала Витьку, покусывала, как грязь забивалась всюду, протекала медным, кровяным запахом, густела, сливаясь с небом.

Здесь, я – здес-сь.

Жуть тенью стояла за спиной, перетаптывалась мурашками по плечам и шептала мертвым голосом в Витькиной голове: «Все умрут, все. И ты, и Лесоватов, и Толька, и Палыч. Конец будет только один – смерть».

Жуть колыхалась в Витьке и была как пакет, затянутый на голове – мало воздуха, и все плывет перед глазами. Какие-то фигуры, угол дома, пятно света.

Страш-шно?

Когда Витька, переломив себя, все же двинулся через перекресток, жуть никуда не делась.

Это ощущение жило в Витьке весь следующий день.

Незримой стеной оно отделило его от родителей, их лица размылись, их голоса звучали словно издалека, понять сказанное удавалось с трудом, и Витька больше улыбался и отвечал невпопад.

Завтрак – бутерброд с чаем.

На работу? Что? Да, на работу. Не закрываетесь еще? Что? Нет, мы это… варим-обшиваем. У нас – военный заказ. Не дело это, сынок. Какая война? С кем? Я знаю, знаю. Ты не заболел ненароком?

Мамина ладонь на мгновение прикоснулась ко лбу.

– Я в порядке, – ответил Витька, стряхивая ее.