Фронтовое причастие. Люди и война

Витька судорожно вдохнул теплый, пахнущий окалиной и смазкой воздух. Послезавтра. Если к двенадцати, это как дождаться?

Пальцы с трудом выцепили сигарету.

Разве так должно быть? Чтобы полиция – за уродов? Чтобы уроды убивали людей и им за это ничего…

Витька мотнул головой. Пусть я даже умру…

– Дай-ка и мне.

Незаметно подобравшийся Толик сунулся своей сигаретиной к прикуренной Витькиной.

– Че-то меня потряхивает, – сказал он, затянувшись. – Витька, слышь, это серьезно все.

– Я знаю.

– Знаешь ты, – отозвался Толик. Он сплюнул. – Лет тебе сколько, знающему?

– Девятнадцать, – ответил Витька.

– Чувствую, сдохнем все. А от могилизации ты, получается, откосил?

– Повестки не было.

– Это правильно, – согласился Толик. – Не было, и все тут. – Глаза его сделались тоскливыми, он задрал голову. – Посмотри, какая красота. И завтра останется, и послезавтра. Воздух какой сладкий! У тебя нет такого… – он помедлил. – Ну, будто у тебя этого завтра-послезавтра уже не будет?

Витька неопределенно шевельнул плечом.

– А мы точно против них выйдем?

– Против «Сектора»? – Толик затянулся. – А куда дальше? Сам посуди. Целый город под бандой, под отморозками, которым все можно. Если не раздавим, скоро за косой взгляд, за слово убивать будут. И данью обложат, как в средневековье. С правом первой ночи.

Они постояли еще минут пять. Огоньки сигарет перемигивались, посылая сигналы в темноту, где, едва видимые, мешались с небом заводские корпуса.

– Ну что, по домам? – выщелкнул окурок в сторону урны Толик.

– Надо, наверное, Лесоватова предупредить, – сказал Витька.

– Если он еще там.

– А как он…

– Через инструментальный.

– А-а… Но все равно это неправильно как-то. Словно мы самовольно.

– Ладно, – сказал Толик, – иди. Я тебя за проходной подожду. Только в темпе. Не больше пяти минут.

– Ага, – кивнул Витька.

Дверь стукнула, запуская его в густую темень не работающего цеха.

Пришлось ждать, пока глаза привыкнут, и из мрака вылупятся контуры печей и перегородок, магистрали воздуховодов над головой и дыры колодцев от прохода справа.

Где-то близко позвякивала цепь.

Витька пошел вперед, обмирая и нащупывая ногами настил. Сверзиться в один из колодцев не хотелось. Поломаться можно влет.

– Дядь Саша, – шепотом позвал Лесоватова Витька.

Ответа не было.

Что-то прошуршало, прокатилось по трубе. Мусор? Крыса? Крысам вроде здесь поживиться нечем. Витька сделал шаг и едва не вскрикнул, когда на него качнулась бесшумная, легкая тень.

Тряпка, блин! Тряпку кто-то повесил на хомут!

Он откинул тряпку в сторону. Испуг угас, ссыпался между лопаток к копчику. В закутке, где они только что сидели, свет был погашен. Пахло дымом. Витька чуть не запнулся о лавку и прошел дальше, огибая железную тележку.

– Дядь Саша.

Шальной отсвет фар проплыл по своду, потерялся в крановых балках.

Витька пересек цех, вглядываясь во тьму и пытаясь расслышать хоть какие-то голоса. В инструментальном шипел стравливаемый воздух. Смутно виднелись станки и стеллажи с заготовками. Злым красным зрачком горел огонек пульта.

Впереди вдруг плеснул свет – кто-то выходил из цеха наружу, под фонарь. Одна фигура, другая. Витька ускорил шаг. Дверь он нашел ощупью, распахнул и ослеп. Пока проморгался, прижимая ладонь к глазам, чуть не своротил дощатый щит пожарной безопасности, с которого давно уже украли и багор, и пожарное ведро.

Выходящие за это время успели раствориться в вечерней темени.

Рассудив, что раз Лесоватов уже ушел, то и отпрашиваться не у кого, Витька решил двигаться к проходной. Он почти выбрался на финишную прямую, когда впереди, за кустами и дырчатой ржавеющей фермой, расслышал голос Палыча.

– Александр, вы же понимаете…

– Нет, не понимаю!

Второй голос, раздраженный, рассерженный, принадлежал Лесоватову. За кустами качнулась голова. Витька замер, боясь пошевелиться.

– Мне страшно, Саша, – сказал Палыч.

– Именно сейчас? Именно сейчас страшно? – спросил Лесоватов, и Витьке представилось, как он узит глаза. – Сергей Палыч, а раньше? Раньше, до Кольки, вас все устраивало?

– Мне ты страшен, Саша.

– Вот как.

– Да, Саша, – сказал Палыч. – Ты жаждешь крови.

Последовал выдох. Скрипнул каблук.

– Да, – сказал Лесоватов, – я жажду крови. Я хочу всех их убить. Всех. Чтобы ни одна фашистская тварь не ушла от наказания.

– И кто мы будем, Саша?

– Людьми мы будем! – голос у Лесоватова перехватило от напряжения. – Как прадеды, как деды наши! Они такими вопросами не задавались, Сергей Палыч. Они немца зубами, голыми руками рвали! Кто они, звери? И не стоит про то, что это, мол, нас как-то испортит, поставит вровень и прочее. Нет зла большего, чем оставить зло безнаказанным. Нет большего зла! Я дышать одним воздухом с этими тварями не могу. Я жить не могу! Потому что они – это чья-то смерть, чья-то погубленная жизнь, дети без отцов и матерей, кровь, боль и слезы. Не сегодня так завтра, не завтра так послезавтра. С корнем! – В горле у него заклокотало. – Их надо рвать с корнем! Чтобы ни одной твари не осталось!

– Это все верно, Саша…