Газета Завтра 299 (34 1999)

Если деревенская проза старалась уловить последнее дыхание уходящей крестьянской Атлантиды, описывала умирающий лад русского традиционного общества, фиксировала былую Россию без особой надежды на ее выживание; если "исповедальная проза" и "эстрадная поэзия", как бы мы ее сейчас ни клеймили, но в лучших образцах стремилась обрести новую советскую идею, исходя из концепции неоленинизма, романтизации 20-х годов и реставрации "очищенного марксизма", то поколение детей 1937 года первым, за 20 лет до горбачевско-ельцинской перестройки, зафиксировало кризис общества, кризис идеологии, кризис государства.

Красная идея, выстроенная на атеизме и антитрадиционализме, после пятидесяти лет энтузиазма, высшим пиком которого была Великая Победа в 1945 году, по инерции дотянувшая до полета Гагарина и последних великих строек, не получила подлинного творческого развития в брежневское лживое застойное время. Народ впал в безверие. Все это не могло не кончиться дрожащими руками Янаева и тотальной капитуляцией партийного аппарата в августе 1991 года.

"Утиную охоту" с подлинным героем своего времени Зиловым просто замолчали. Пьеса была направлена не только против застойного аппарата, но и против "Большевиков" Шатрова, против "Заседания парткома" Гельмана, против всей фальши мнимого благополучия и мнимых дискуссий. Зилов своим появлением напугал всех. Это было зеркало общества, в которое никто не хотел смотреть.

Кстати, одна из особенностей всех пьес Вампилова — смешение жанров. Скорее по законам прозы, как в жизни, он смешивал и водевиль, и драму, и анекдот, и трагедию, и фарс, и комедию. Режиссерам поневоле приходилось во имя чистоты жанра вытягивать что-то одно. Вытягивали самое легкое — водевиль и анекдот. Лишь позже, после смерти, Олег Ефремов и Аркадий Кац попробовали показать саморазрушение человека — талантливого, изначально совестливого.

Для Ефремова это была самая искренняя и самая мучительная попытка показать кризис и слом всего шестидесятничества. Недаром роль Зилова стала одной из лучших актерских работ этого запутавшегося и сломленного мастера. Для меня так уже и остался навсегда Олег Ефремов — осуществившимся Зиловым. И когда в финале пьесы Виктор Зилов после неудачной попытки самоубийства, после раскаяния и понимания своей несостоятельности, после очищения и прозрения видит, что другим-то уже быть не может, что ему никуда не уйти, не вытянуть себя из гнилого болота, он уже без всякой позы звонит официанту, предтече "нового русского", и предлагает ему окончательный союз. Выбор сделан. Счастливого конца не получилось. А ведь даже самоубийство было бы для пьесы счастливым концом. Нет, сломавшиеся идеалисты идут на союз с "новыми русскими". Вот что гениально предчувствовал в своей лучшей пьесе Александр Вампилов. Все "шестидесятники", все Егоры Яковлевы и Марки Захаровы — Зиловы, звонящие своим хозяевам-"официантам".

Безвольные Зиловы и сдали страну бездарно и бесплатно нынешним Березовским и Чубайсам. Прав был Ефремов после постановки "Утиной охоты": "Нужно не отталкивание от Зилова, а — максимальное приближение к ужасу безверия, который в душе его царит. Его самоказнь страшна, его страдания огромные".

Это были страдания самого драматурга. Это был подступающий ужас его безверия. Вампилов говорил: "А мы — такие вот! Зарубежные писатели пишут о "потерянном поколении". А разве у нас не произошло потерь?" Он говорил с провинциальной наивностью эту правду тогда, когда все остальные погружались в пучину лжи.

Он так и оставался в театральном мире "черемховским подкидышем". И тянуло его всегда к таким же, как он сам, а не к профессионально-фальшивым драматургам из столицы.

Не случайно в Москве, в годы учебы на Высших литературных курсах, он сдружился с Анатолием Передреевым и Николаем Рубцовым. Елена Стрельцова в своей книге приводит такое интереснейшее свидетельство дружбы будущих классиков русской литературы: "В Иркутск он (Вампилов.— В.Б. ) привез книгу Н.Рубцова с красноречивой надписью ("По-настоящему дорогому человеку на земле, без слов о твоем творчестве, которое будет судить классическая критика. Н.Рубцов") и стихи. Одно так и называлось "Саше", другое — "Саше Вампилову". Вот они:

Я подойду однажды к Толе

И так скажу я: Анатолий!

Ты — Передреев, я Рубцов,

Давай дружить в конце концов.

Потом к Вампилову направлю

Свой поэтический набег.

Его люблю, его я славлю

И ...отправляюсь на ночлег.

Стихотворение "Саше Вампилову" впоследствии переделано, и посвящение исчезло, но первоначально оно звучало так:

Я уплыву на пароходе,

Потом поеду на подводе,

Потом еще на чем-то вроде,

Потом верхом, потом пешком,

Пойду по улице пешком —

И буду жить в своем народе."