Газета Завтра 606 (27 2005)

— Отец с матерью обвенчались в царской тюрьме. Мать (в девичестве — Парусникова) была дочерью священника. Когда отец против ее воли выбрал ей жениха, думая передать предполагаемому зятю приход, она сбежала из дома. Устроилась в Москве регентом церковного хора. У нее появилась подруга — Люба Неменская. А у Любы был брат — Михаил. Так мои родители познакомились и полюбили друг друга. Михаил в те годы занимался общественной и профсоюзной деятельностью. Его арестовали, посадили в тюрьму, потом приговорили к ссылке. Чтобы ехать в ссылку вдвоем, будущие мои родители поженились. У мамы были знакомые в церковных кругах, она добилась разрешения на венчание в тюремной церкви.

Рисованием я начал увлекаться со школьных лет. И родители в этом очень меня поддерживали. Дома у нас хранится написанная масляными красками иконка тонкой работы, которую мама скопировала с иконописного образа. До революции в церковных школах непременно обучали и этому мастерству.

А отец развлекал меня карикатурами. Он учился в лицее, где, по его словам, учитель изобразительного искусства был едва ли не первостепенной фигурой.

Первое время в занятиях рисованием я был полностью предоставлен сам себе. Потом у меня появился приятель Генрих Коносевич — замечательный парень, белорус, к сожалению, погибший на фронте в Великую Отечественную войну. Имея большие способности, он стал заниматься живописью в городском Дворце пионеров. И позвал меня с собой. Я пошел. Сначала меня не приняли. Однако на следующий год я все-таки поступил.

После окончания 9 класса школы отец посоветовал мне — в том случае, если я задумываюсь о призвании художника, — специализироваться. Я отнес свои работы в Московское художественное училище имени 1905 года. Меня приняли на третий курс. Без двухгодичной подготовки, которую имели мои товарищи, я оказался на курсе самым молодым и слабым, но к концу года все же наверстал упущенное и окончил курс хорошо.

Наступило лето 1941 года. Война. Призывного возраста я еще не достиг. Нас — студентов — направили под Смоленск рыть окопы, строить блиндажи, — словом, готовить линию обороны. Естественно, мы на себе испытали и обстрелы, и бомбежки. Когда немцы подошли вплотную, нас вернули в Москву. В столицу я приехал совершенно больным — подхватил малярию. Немцы рвались к Москве. Госплан, в котором работал отец, эвакуировали в Саратов. Я уехал вместе с родителями.

В Саратове оказалось художественное училище. Я поступил уже на четвертый курс и летом 1942 года окончил саратовское училище на "отлично", получив рекомендацию в Суриковский институт, который находился в эвакуации в Средней Азии. Тем же летом мои работы показали директору Студии военных художников имени М.Б. Грекова; он предложил мне поехать на фронт в качестве военного художника. Меня призвали, обмундировали, и в конце 1942 года состоялась моя первая командировка под Великие Луки. Во время этой командировки был, например, сделан рисунок "Сирота из Великих Лук".

— Как складывалась судьба фронтовых рисунков? Многие, наверное, "уходили" в редакции газет?

— Да, конечно. Сын редактора одной из газет, в которую в 1945 году я посылал рисунки из Берлина, даже отыскал меня недавно, чтобы вернуть сохранившиеся у него работы. Целы и берлинские этюды.

В перерыве между фронтовыми командировками мы обычно занимались организацией выставок. С фронта привозили рисунки, готовили передвижную экспозицию, объезжавшую военные части, и сразу же отправлялись на другой фронт. Перед последней берлинской командировкой я два месяца посвятил работе над картиной "Мать". Это моя первая серьезная картина, которая была приобретена Третьяковской галереей и получила известность.

— Берлинские этюды, наверное, приходилось рисовать в экстремальных условиях — наших солдат за каждым углом подстерегали неожиданности…

— Представьте, один из этюдов я писал, сидя посреди улицы Фридрих-штрассе (это одна из центральных берлинских улиц, как, например, Кузнецкий мост или Сретенка в Москве) в шикарном кожаном кресле, которое чудесным образом очутилось на мостовой. Все вокруг было окутано пологом дыма и огня. Солдаты подтаскивали меня в кресле вперед, чтобы не завалило обломками, а я писал этюд.