Генерал Деникин. За Россию, Единую и Неделимую

«Совершенно неприемлемая для Добровольческой армии политическая позиция атамана, – писал Деникин, – полное расхождение в стратегических взглядах и его личные свойства ставили трудно преодолимые препятствия к совместной дружной работе. Утверждая „самостоятельность“ Дона ныне и на „будущие времена“, он не прочь был, однако, взять на себя и приоритет спасения России. Он, Краснов, обладающий территорией (в руках Краснова были донских 10 станиц из 134. – Авт.), „народом“ и войском, в качестве „верховного вождя Южной Российской армии“ брал на себя задачу – её руками – освободить Россию от большевиков и занять Москву».

Причём никакой армии у самого Краснова ещё не было. Освободившие донскую столицу казаки-ветераны совсем не горели желанием продолжать воевать, тем более весной, когда полно дел в станицах. Ему только предстояло создать свою Южную Российскую армию. Причём, по атаманскому замыслу, с помощью её злейших врагов-германцев, что было совершенно неприемлемо для добровольцев.

В мае Краснов издал приказ о возвращении всех донских подразделений в составе армии Деникина и переподчинении их себе. А это, ни много ни мало, почти вся боеспособная кавалерия. Более того, через своих представителей Краснов начал склонять генералов и офицеров Добрармии переходить служить к нему. К примеру, генералу от кавалерии Абраму Драгомирову было предложено возглавить Южную армию. Тот с достоинством ответил, что в этом формировании он «видит продолжение той же немецкой политики – divide et empera, – которая привела нашу Родину к пропасти», и потому «предложение этого поста равносильно [для него] оскорблению…»[26]

.

Тем не менее из Добрармии началось стыдливое дезертирство. В Новочеркасск ушёл целый взвод во главе с капитаном Корниловым, офицер штаба армии лейтенант флота Поздеев, личный вестовой-текинец Деникина (увёл, кстати, и лошадь самого генерала). Людей можно понять – на Дону и жизнь была сытнее, и от немцев ожидалась серьёзная материальная помощь. В Добрармии, противостоящей всем красным силам на Кубани, служить было не в пример опасней и проблематичней. Тут уж не до высокой цели.

К тому же, преследуя цель подчинения добровольцев, Краснов начал открыто саботировать набор в армию Деникина. Запретил иногородним идти к нему на службу, перехватывая офицеров лейб-гвардии Измайловского полка, которые ехали к Деникину, и определяя их к себе в подразделения. Распылив части бригады Дроздовского по всем участкам фронта под предлогом защиты Дона от большевиков, Краснов препятствовал их объединению и переходу в Мечетинскую. В диспозиции для атаки Батайска Краснов, безусловно зная отношение к этому Деникина, обозначил план: слева отряд полковника Глазенапа, в центре донцы полковника Быкадорова, справа… батальон немцев с батареей.

При этом атаман не стеснялся писать Алексееву: «На земле Войска Донского, а теперь и вне ее я работаю совершенно один. Мне приходится из ничего создавать армию… снабжать, вооружать и обучать ее. В Добровольческой армии много есть и генералов, и офицеров, которые могли бы взять на себя работу по созданию армий в Саратовской и Воронежской губерниях, но почему-то они не идут на эту работу…»[27]

Сам атаман, надо полагать, заблуждался так же, как и в своё время Каледин, полагая, что у него под ружьём вскоре будут те самые полки, которые числились в Войске Донском к 1914 году. Заблуждался настолько искренне, что даже немцам заявлял, что вот-вот его Южная армия сядет «на коня». Скорее всего, сам начал верить в то, что «Дон поднялся» и сейчас весь как один пойдёт в освободительный поход на Москву во главе с ним – спасителем России. Хотя изначально было понятно, что ни на какую Белокаменную донцы не пойдут, а ограничатся в лучшем случае лишь защитой собственных рубежей.

Понятно, что при таком раскладе воспринимать всерьёз несколько тысяч голодранцев генерала Деникина Краснов не собирался. Просто не верил в то, что в финансовом и военном смысле дышащая на ладан Добрармия после такого афронта у Екатеринодара ещё на что-то способна. Не хотел в это верить.

Справедливости ради следует заметить, что германофильство Краснова было далеко не главенствующим течением на вольном Дону, вообще не привыкшем кому-либо подчиняться. В самом войсковом Кругу он был в меньшинстве. К примеру, беспардонно отставленные от посольских обязанностей генералы Сидорин, Семилетов и полковник Гущин открыто выступали против пронемецкой позиции атамана. Родзянко и кадеты не стеснялись поливать его грязью в местной прессе (Родзянко за это даже выслали на Украину).