Генерал В. А. Сухомлинов. Военный министр эпохи Великой войны

Вспоминали «злого гения армии» и его блестящую служебную карьеру, «угодничество царскому двору», «жуирство» и «легкомыслие»; ошибки, допущенные в подготовке армии к войне… Но вопреки словам А.Г. Тарсаидзе о «генерале-предателе» оповестила только одна просоветская газета, выходившая в США (там же проживал и сам историк-эмигрант)⁷⁹², а «Последние новости» вынесли следующий достаточно справедливый вердикт: «Теперь, уже над могилой генерала Сухомлинова, надо еще раз повторить то, что дало следствие: Сухомлиновской измены не было. Ни результаты следственной комиссии, ни доброхотные частные сообщения, ни исследование и опубликование многочисленных документов в этом отношении не могли дать ничего, ни одного доказательства. История будет судить Сухомлинова, ибо прошел он слишком заметным путем. Суд этот будет строгий. Во многом Сухомлинов будет обвинен, но уже и теперь можно сказать, что на вопрос об его измене ответом истории будет „нет, не виновен"»⁷⁹³.

На суд читателя представляем еще одну версию. Конечно, ее автор – Р.Б. Гуль, русский писатель, мемуарист, прозаик – имеет полное право на художественный вымысел, представляя нам бывшего военного министра в роли кукольных дел мастера… Но не будем забегать вперед и обратимся непосредственно к отрывку из рассматриваемого автобиографического романа «Жизнь на фукса»:

«Военный министр Николая II жил у станции городской железной дороги Вильмерсдорф-Фриденау, на четвертом этаже, в бедной комнате. Был он стар, пошло за семьдесят. Занимался тем, что делал мягкие куклы из кусков материи,

набитых ватой, с пришитыми рисованными головами. Выходили прекрасные Пьеро, Арлекины, Коломбины. Радовался генерал, ибо дамы продавали их по 10 марок штуку. И садились мертвые куклы длинными ногами возле фарфоровых ламп, в будуарах богатых немецких дам и кокоток. Иль лежали, как трупики, на кушетках бледных девушек, любящих поэзию.

Когда же военный министр уставал за работой, он, дрыгая сухими ногами и держась рукой за перилы, спускался вперед одной ногой с лестницы. Шел в тихую прогулку. И многое вспоминал на улицах Вильмерсдорфа генерал, ибо была у него длинная жизнь и хорошая память.

Больше всего думал он о Николае Николаевиче, доживавшем век в Шуаньи на сборы в казну. Вражда двух стариков была едка. И, поднявшись вперед одной ногой, Сухомлинов садился к столу, дрожащими руками писать книгу мести длинноногому дяде. Мстил он за то, что у них были разные вкусы. Один любил француженок, другой немок. Из-под пера старика вышла книжка „Великий князь Николай Николаевич младший"…

А когда старый кавалерист и военный министр на 78-м году жизни не мог встать с постели и язык отказался повиноваться, хозяйка перевезла его в городскую больницу.

Восторженно улыбаясь, указывая глазами на предмет из фарфора, он тихо шептал:

– Ут-ка, ут-ка…

Потом он замолчал. Закрыл глаза. Тихо улыбнулся. И – умер.

Смерть генерала Сухомлинова взволновала светских дам.

Они искали русский генеральский мундир. Но это было не просто.

Военный министр генерал Сухомлинов лежал в полицейском мундире. Дамы не разглядели.

Из Тегельской церкви гроб несли церковный сторож, ктитор и два офицера. Сухомлинов был слабенький, легонький, как подвижник.

Но дело в том, что армейский капитан Хохорьков, награжденный всеми наградами, восемь раз раненный и два раза контуженный, все еще нося военную гимнастерку, служил могильщиком Тегельского кладбища. Нрава Хохорьков был тихого. Закапывал людей быстро. Пил очень мало, потому что плохо зарабатывал.

При закапыванье военного министра стоял трезвый, с лопатой в руках. Во время литии не то думал о чем. Не то вспоминал.

Отец Прозоров дал могильщикам знак. И когда ударили первые комья, а гроб загудел глухим гудом, опускаясь на веревках в яму, Хохорьков взял первую лопату и, бросив ее на крышку, сказал тихо, но явственно:

– Ну, немецкий шпион, иди в немецкую землю.

Какие-то котелки возмущенно поднялись над головами.

Дамы взвизгнули. Коротким замыканьем вспыхнул скандал над могилой министра. Но Хохорьков больше ничего и не говорил. Он кидал лопату за лопатой, одну жирней другой. А военного министра, генерала от кавалерии и друга двух императоров на свете уже не существовало»⁷⁹⁴.

Роман Гуль забывает упомянуть, что сначала Сухомлинов издал свои мемуары, а потом в 1925 г. действительно вышла его брошюра о «длинноногом дяде». В так называемых «Очерках за рубежом» автор перешел все границы такта, из-под его пера вышел, по сути, полемический труд дурного тона.

Как мы понимаем, В.А. Сухомлинов, обозленный несправедливостью по отношению к себе, решил реабилитироваться. В своих трудах, написанных «по памяти», он не стеснялся в выборе слов и фраз в критике своих недругов, не исключая и лиц императорской фамилии. Как следствие, эти работы не только не реабилитировали Владимира Александровича ни за рубежом, ни в России, но еще больше усилили критические отзывы, звучащие в его сторону.