Георгий Димитров. Драматический портрет в красках эпохи

Схожие мысли высказывал и Трайчо Костов. О длительном периоде демократизации, в результате которого будет сделан крупный шаг вперёд и расчищен путь для социалистических преобразований, он говорил в докладе на заседании отдела международной информации ЦК ВКП(б), проведённом в январе 1945 года по инициативе Георгия Димитрова. И в других его статьях и выступлениях рассматривается вопрос о «демократии нового типа», когда «власть находится в руках трудовых элементов, в руках объединённых в боевой союз рабочих, крестьян, ремесленников, патриотического воинства и народной интеллигенции».

Важную роль в утверждении подобных взглядов сыграло упоминавшееся выше высказывание Сталина 28 января 1945 года во время ужина в честь болгарской и югославской делегаций. «Может быть, мы делаем ошибку, когда думаем, что советская форма — единственная, которая ведёт к социализму, — записал Димитров в дневник его импровизацию. — На практике оказалось, что советская] форма — наилучшая, но совсем не единственная. Могут быть и другие формы — демократическая республика и даже в известных условиях конституционная монархия…» Сама постановка проблемы социалистических преобразований без упоминания таких краеугольных понятий, как диктатура пролетариата и советская власть, выглядела бы стопроцентным ревизионизмом, если бы её автором был кто-то другой. Но оглашение принципиально новой стратегии Сталиным означало признание возможности социального творчества, не обязательно копирующего во всех деталях советский опыт.

Разумеется, «демократия нового типа» мыслилась лишь как переходная формация. В речи на Софийской областной конференции в феврале 1946 года Димитров говорил: «В чём, собственно говоря, заключается наша политика на данном этапе общественного развития, то есть в эру Отечественного фронта? В нескольких словах её можно охарактеризовать следующим образом: с точки зрения нашей партии как партии рабочего класса, как партии трудового народа сейчас и в будущем, осуществление программы Отечественного фронта на деле и до конца означает создание необходимых условий, которые могли бы дать нашему народу возможность перейти к социализму. А известно, что в конечном счете будущее всех народов — это переход к социализму»^{330}. Но не приходится сомневаться, что тот социализм, который мог возникнуть в результате эволюционного развития, без культа насилия и при отсутствии внешних угроз, имел бы иной облик, чем социализм «советского образца».

Переход к ускоренным преобразованиям в Болгарии произошёл на рубеже 1947–1948 годов в обстановке нарастания напряжённости на международной арене. Одной из целей жёсткого внешнеполитического курса администрации США, получившего название «доктрина Трумэна», стало «сдерживание коммунизма» — ограничение влияния СССР и распространения социализма. Вслед за доктриной Трумэна появился план государственного секретаря США Джорджа Маршалла, в котором предоставление американской экономической помощи странам Европы увязывалось с вытеснением компартий из активной политической жизни. Под разными предлогами коммунисты были удалены из правительств Австрии, Бельгии, Дании, Исландии, Италии, Люксембурга, Норвегии, Финляндии, Франции. С американской помощью началась милитаризация Греции и Турции, что угрожало СССР, Болгарии и Югославии. Уже не призрак коммунизма, а призрак третьей мировой войны с применением атомной бомбы явил Европе свой страшный лик.

СССР, не обладавший столь мощным экономическим и военным потенциалом, каким обладали США, не мог дать равноценный ответ на эти вызовы. Оставалось, вновь надеясь на внутренние ресурсы, наращивать военную мощь и укреплять союз стран, находящихся в советской сфере влияния. Концепция «двух лагерей», провозглашённая А. А. Ждановым в Польше, привела к нарастанию идеологической конфронтации: на одном полюсе находятся «силы мира, прогресса и социализма», на другом — «силы войны, реакции и империализма».

Но проблема «советского образца для Болгарии» не сводится к диктату со стороны СССР, заинтересованного в надёжном союзнике на своём южном фланге. «Советский образец» был принят компартией и значительной частью болгарского общества добровольно и по желанию. «Болгарская специфика заключалась в том, что политики всегда акцентировали родство с сильными державами, перед которыми всякими способами демонстрировали свою лояльность. Идеологическую верность или союзнические обязательства они возводили до уровня ведущего принципа в механизме управления»^{331}.