Георгий Димитров. Драматический портрет в красках эпохи

Начало «раздиранию одежд» положил сам Димитров. Он объявил неприемлемым существующий уровень внутрипартийной демократии, при котором роль коллективного руководства, начиная с Политбюро, принижена, а большевистский метод критики и самокритики не стал ведущей движущей силой развития. Существуют трения между различными группами партийного актива — бывшими политэмигрантами, бывшими партизанами и подпольщиками и новым партийным пополнением, не обладающим достаточным политическим опытом и марксистско-ленинской подготовкой. БРП(к) некритически восприняла югославский опыт и поторопилась начать национальные преобразования в Пиринском крае, не дожидаясь создания федерации двух стран. Многие «слабости и ошибки» партии Димитров объяснил отставанием в области теоретической разработки проблем перехода от капитализма к социализму в условиях Болгарии. Он признал неверными свои высказывания о гармоничном сочетании трёх секторов народного хозяйства, о возможности смягчения классовой борьбы в переходный период, о национальном пути к социализму. Самокритичные оценки Димитрова послужили сигналом для нескольких ораторов, поставивших уже от своего имени в вину генеральному секретарю всё те же «упущения». Правда, Коларов, Костов и Червенков дружно заявили и о своей доле ответственности, как членов Политбюро, за все принятые решения.

Таким образом, Димитров публично отказался от своих неординарных идей о характере режима народной демократии и вернулся к ортодоксальным, в духе «Краткого курса истории ВКП(б)», утверждениям о неизбежности обострения классовой борьбы в переходный период к социализму и универсальности советского опыта. Почему же это произошло? Ответ содержится в том же докладе. «Руководящая роль ВКП(б) и Советского Союза, — заявил Димитров, — всегда была бесспорной истиной для руководства нашей партии. Мы вели воспитание партии и всех трудящихся в духе беспредельной верности, любви и преданности ВКП(б), Советскому Союзу, товарищу Сталину — гениальному учителю и вождю трудящихся всего мира»^{341}.

Болгария денонсировала договор о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи с Югославией в октябре 1949 года, уже без Димитрова^{342}.

Народная демократия с оговоркой

Во Врану стали понемногу стекаться книги из старой библиотеки, заботливо сохранённые Магдалиной и Стефаном Барымовыми. На некоторых стояла печатка «Л. и Г. Д.». Книги пробуждали воспоминания; по названиям и авторам, разноцветным пометкам и дарственным надписям можно было составить хронику давних лет. Помощники готовили шкафы для московского собрания. И уже стал формироваться третий массив литературы — болгарские приобретения и дарения последних лет. Помимо личных вещей, книги были единственной собственностью Димитрова, нажитой за долгие годы. Московская квартира, дача в Мещерине, вилла в Княжеве, дворец Врана, удобные автомобили, красивая мебель — все эти блага на самом деле являлись не более чем приложением к его статусу.

«В его характере и образе жизни были особенности, выработанные им самим, которые не подлежали никаким изменениям, — пишет о нашем герое Пётр Игнатов. — Он походил на солдата, который знает, что сразу же после того как трубач проиграет утреннюю побудку, весь день его будет рассчитан по часам и минутам. Единственное различие состояло в том, что он не знал, когда прозвучит сигнал „отбой“».

Повседневная жизнь страны требовала постоянного внимания. В мае Димитров проехал в компании с Антоном Юговым по пыльным дорогам Южной Болгарии, замкнув кольцо через Пловдив, Сопот и Пирдоп — знакомился с местными фабриками, разговаривал с крестьянами, строителями железной дороги, школьниками, жителями уютных городков Средногория — колыбели болгарского национального возрождения. Не всегда его узнавали, и тогда он получал неприкрашенные впечатления прямо из жизни, без посредничества тех, кого он называл «людьми шума и рекламы».

Неуёмное рвение этих людей доходило порой до опасной черты. На конгрессе Отечественного фронта Димитров услышал в свой адрес славословия не только преувеличенные, но даже рискованные: «великий вождь» и т. п. Он тут же попросил листок бумаги и набросал проект постановления Политбюро, предписывающего «всем партийным работникам и особенно редакциям и руководителям печати избегать подобных неуместных и вредных лестных выражений». В другой раз, приехав в Народное собрание, увидел собственный гипсовый бюст и бюст Басила Коларова. Тут же направил письмо в Бюро народного собрания: «Бюсты Димитров и Коларова, установленные перед внутренним входом Великого народного собрания, следовало бы немедленно убрать. Установка их была политически нецелесообразной и является грубой ошибкой»^{343}.