Годы странствий Васильева Анатолия

И тогда — с противоположной стороны — мы оказываемся перед довольно жестокой картиной: в пределе тут вообще нет никаких отношений между двоими любящими. Если уж идти до конца — остается только чистый взгляд, — взгляд, уже не направленный на другого, но самодостаточный, тот взгляд, которому не на что смотреть и некого помнить. (Я заголовком к своему тексту в программке взяла как раз хрестоматийный французский перевод Хафиза: «La lumière de mes yeux, mon regard même!» — «Свет очей моих, зеница ока!») Есть и это предельное одиночество вечности, бессмертие, которое не с кем разделить. Нет «отношений», есть острая возгонка страсти, чувственности, когда в едином мгновении раскрывается последняя сладость и последняя терпкость вечной жизни, то опьянение, для которого уже неважен партнер или соучастник, тот гашишный транс, что несет в себе отсвет светящегося абсолюта. Анн-Мари Рош, эта путница, беспутная одинокая странница, путана, ищущая в череде новых любовников, в случайном схождении новых тел того единственного мгновения страсти, которое уже несет в себе вкус подлинного бессмертия. (Как она говорит у Дюрас: «Мне кажется, я уже бывала тут прежде, в прошлых жизнях».) Женщина у Дюрас — воплощение «шакти» (śakti), той энергии страсти и чувственности, которая служит «проводником» («ездовым животным богов» — «vāhana»), выносящим адепта к высшим состояниям и высшим мирам.

К моменту, когда Васильев начал работать в репетиционном зале свои второй и третий акты (то есть, собственно, «Вторую музыку»), он уже открыл и дал актерам (еще не в концептах, но в проявленных образах) само это противостояние, которое так важно для «метафизической» Дюрас. Мужчина (Тьерри — Мишель Нолле — Он) стоит на стороне любви в ее как бы квази-христианском изводе: ему важна реальная теплота отношений, ему нужен жар великодушия, прощения, даже жертвенности. Он легко простит измену, если женщина «этого хотела», то есть если она и впрямь нуждалась в нежности, внимании, тепле, даже просто в сексе… Но он совершенно не готов принять вот эту дикую «случайность», эту страсть, загоревшуюся «просто так», без повода и причины, не готов принять эту внезапную вспышку света, которая кажется ему несоразмерной, чрезмерной, пугающей, хотя и бесконечно притягательной. Для этой же змеисто-блистательной женщины (Флоранс — Анн-Мари Рош — Она) существенна лишь позиция страсти. Страсти как минутного наваждения, забвения, той силы, что «накатила» — и нет уже никакой возможности сопротивляться? Да нет, не совсем… В отличие от квази-христианской парадигмы любви здесь мы имеем дело с буддийскими и даже шиваитскими корнями… Есть некая последняя метафизическая реальность: чистый взгляд, лучом разрезающий черное пространство небытия, где любить, собственно, некого — можно только «знать», «сознавать», «глядеть». И есть (иллюзорная? переменчивая?) пульсирующая аура желания вокруг этого взгляда… Змеиная энергия Кундалини (Kundalinī) в тантре, творящая энергия Шакти (Śakti), креативная энергия богини Речи — Вач (Vāc), разрушительная энергия смерти — Кали (Kālī). И даже страсть театральной игры как таковой, во вселенском масштабе — как ипостась вечной танцовщицы и актрисы Лилы (Līlā), дающей представление для самого Брахмана. Все это — лишь разные лики, разные ипостаси одной и той же женской энергии, которая сама, в одиночестве, творит и сочиняет мир, — а вместе с тем и все его судьбы, и все поэмы… Эта энергия раскручивается, как пружина в момент страсти, в момент высшего экстаза, выстреливает собою в небо: здесь именно и происходит разрыв кожи бубна, прокол в поверхности сущего, позволяющий нам на мгновение выйти в бессмертие и вечность, протянуть «луч атаки» к Духу… Вот тут-то и пригодились игровые правила Мастера, его вербальная выучка… Концептуальные структуры и вербальная техника как бы открывают скрытое, бережно оберегаемое…