Господа офицеры. Записки военного летчика [сборник]

Я шел с угрожающе малым углом, стараясь выиграть несколько секунд, и всматривался в лежащую подо мною местность. Как я ни напрягал зрение, а различить ничего не мог, да и секунды были сосчитаны. Еще уменьшить угол, но я боялся потерять управление.

Черная, как сажа, земля быстро надвигалась на меня, с шумом и с уханиями. Под колесами мелькнула и исчезла река. Я хотел на берег, но поздно: скорость была недостаточная, и рули не действовали.

Подул ветер справа, надавил правую педаль, и в этот момент я почувствовал колоссальной силы толчок, раздался треск ломающегося аппарата, адская, звериная боль захватила дыхание, череп зазвенел, мне показалось, что у меня вытекли глаза, вылезли волосы… резкий, ослепительный свет…

Это был миг, и я потерял сознание.

Да, печально кончился мой воздушный бой.

Вы – мне? Благодарю. Будьте здоровы. Эх, добрый коньяк!

Следующие страницы моей жизни пестрят тяжелыми переживаниями.

Ужасен первый момент. Открываю глаза и вижу все в мигающем зеленом цвете: земля, небо и все окружающее.

Моя вывернутая нога нелепо торчала у меня под подбородком.

Кабинка была расплющена, борта сдавливали меня, и я хотел освободиться. Но только я сделал незначительное движение, как почувствовал сверхчеловеческую боль во всем теле. И я кричал. Кричал и плакал, громко, отчаянно: «Мама, спаси меня!» Стыдно сознаться, но что же делать?

Несколько раз в течение дня я терял сознание, приходил в себя, бредил. С наступлением темноты мерещился огромный паук, который подползал ко мне и отгрызал мои руки и ноги.

Так прошла бесконечно длинная кошмарная ночь.

На рассвете я услышал шум.

По берегу реки двигался какой-то пехотный полк. Пробовал крикнуть и не мог: потерял голос. К счастью, они заметили торчавшее между деревьями крыло аппарата и подошли ко мне.

Сначала я был несказанно обрадован при виде своих земляков, а потом я проклинал их, когда они начали освобождать меня из-под обломков. Словом, я был счастлив, когда впадал в забытие.

Очнулся в двуколке. Везли по ухабистой дороге. Трясло, качало, толкало, бился о дно затылком.

Помню саженного роста земляка. Подошел, наклонился надо мною:

– Потерпите, ваше скородие, самую малость: до госпиталя близко.

– Как близко?

– Да версток пять осталось.

Поговорил о чем-то земляк с другими. Осторожно вынули меня из двуколки, положили на шинель и понесли. Как я им был благодарен!

Потом, должно быть от потери крови, все мои ощущения перемешались: озноб, жар, жажда, боль…

В летучем госпитале я с омерзением почувствовал через простыню холод оцинкованного операционного стола; затем противно-сладкая маска на лице и строгий голос хирурга: «Считайте до ста».

– Единица, два… пять… восемнадцать… пятьдесят шесть… семьдесят восемь… девяносто девять, рупь. Именно рупь, а не рубль.

Как во сне услышал взрыв хохота и резкий голос доктора: «Ну вот прекрасно, считайте еще до двугривенного!»

«Один, два…» – я споткнулся, полетел в какую-то глубокую яму, раны внезапно зажили, и мне стало так хорошо, так легко и свободно.

Проснулся я с головной болью. Тело приятно ныло.

В корзине у стола я увидел окровавленные бинты и повязки. В центре, ладонью кверху, лежала моя измятая рука, а сбоку – синяя, толщиною в бревно, нога, с лопнувшей спереди кожей и торчащей оттуда острым изломом костью.

Это – первая переходная фаза. Благодарю. Кхем. Эх, добрый коньяк!

Так вот, значит, в таком-то виде я и выписался из госпиталя. Ехать в Астрахань к матери я не решался: моим видом можно было убить старуху. Один я у нее. В Казань к приятелю? Но на что я ему? Даже роль пугала огородного я выполнять не в состоянии: заклевало бы меня воронье проклятое. Хэ, хэ!

В общем, как ни боялся я показаться матери, а в конце концов очутился в поезде, идущем в Астрахань.

Представляете нашу встречу, когда я без предупреждения появился у себя дома? Конечно, все матери одним аршином отмерены, и у каждой из них глаза на мокром месте. Боже, сколько слез! Море, океан слез!

Вечером, как только зажглись фонари, я взял извозчика и шажком поехал по Католической улице, мимо того дома, где жила моя Беатриче. Вот и дом, и освещенное окно, у которого я провел лучшие часы моей жизни.

Потом ее увидел.

Она с подругой переходила улицу. Должно быть, ее сердце почуяло меня: она остановилась, всмотрелась в меня и крикнула по имени.

Момент, который на всю жизнь врезался в память.

Я весь похолодел.

На одну секунду, конечно, а затем заорал на извозчика: «Что ты глаза-то вытаращил, растрепа калмыцкая? Гони лошадей, не то опоздаем на поезд!» Возница хлестнул бичом, лошади рванули, и Католическая улица осталась позади.

Через час поезд уносил меня на север, а я смотрел на удаляющиеся огоньки моего родного города и думал: «Как скоро может измениться внутреннее содержание человека. Как рвался я, как тянуло меня сюда физически здорового и как непреодолимо тянет отсюда меня – калеку».

Остальное вы знаете: переворот на Волге, добровольческая армия, отступление по Каме и Белой, прозябание в Уфе, и я докатился до Красноярска. Вот вам и curriculum vitae.