Господа офицеры. Записки военного летчика [сборник]

Это вам звонят? Пора лететь на разведку? Уже скоро рассвет. Как незаметно канула ночь. Ну, ни пуха ни пера, как говорится. Посошок? Эх ты, милая традиция! Так примите мой рассказ к сведению: по ночам глаз не спускайте с компаса, не то, не дай Боже, с вами повторится моя история. Так будьте здоровы. Эх и коньяк! Как рубанком… Алаверды, до свидания!

Калека поднялся, козырнул уцелевшей рукой и тяжело застучал деревянной ногой по лестнице. Хлопнула дверь, и стук донесся с тротуара.

Не отдавая отчета, я схватил сверток денег и выбежал на улицу.

– Прапорщик Панкратов, прапорщик Панкратов!

Его фигура в длиннополой, кавалерийского образца, солдатской шинели еле вырисовывалась при тусклом свете единственного углового фонаря. Я подбежал к нему.

– Простите и не сердитесь: берите-ка вот это на всякий случай.

Он отшатнулся от меня и сказал:

– Самое тягчайшее оскорбление для летчика – это проявленное к нему сострадание и жалость. До свидания!

Он круто повернулся и застучал ногой по мосткам. Сделал несколько шагов, остановился, подошел ко мне и спросил:

– Вы не сердитесь на меня?

– Сержусь.

– Причина?

– Вы не поняли меня и отказались взять то, что для меня совершенно не нужно.

– Давайте!

Он вырвал деньги, сунул их в карман, механически застегнул шинель на единственный крючок, козырнул и зашагал за угол.

– Прощайте!

В следующий момент его ковыляющая фигура потонула в темных лабиринтах глухого переулка.

ДВА БОЯ

Да, видали мы пыжа, господа. Гиблые были положения, безнадежные.

Передо мною из тумана времен выплывает классическое лицо вольноопределяющегося Махлапу-младшего и тотчас же – его лицо и голова после боя, голова, обезображенная до ужаса. А потом – фатальный конец.

Вы не знаете Махлапу?

Странно! Во Франции каждый мальчишка знает своего аса.

Плохой же вы сын своей родины. Вас, вероятно, не интересовала военная авиация.

А знаком ли вам Чарли Чаплин?

О, конечно. Эго – такой смешной, смешные штаны и смешно расставленные ноги.

А Линдберг?

Конечно, известен всему миру.

Не помните ли вы фамилии немецкого военного летчика, который перелетел этот же океан за два года до Линдберга?

Почему это так? Фамилии настоящего героя почти никто не помнит, и из двадцати имен, перелетевших океан, до и после Линдберга, рекламируется один Линдберг.

Немецкая газетная хроника, описывая триумфальную встречу своего национального героя, полностью приводит его разговор с представителями берлинской прессы. Выходя из купе, летчик обратился к окружавшим его журналистам: «Сегодня, вероятно, праздник? Почему так много народа?» – «Да, – ответили ему, – сегодня большой национальный праздник: вы – немецкий летчик – первым перелетели через океан». – «Что же здесь особенного? Летел в мирной обстановке тридцать пять часов, закусывал, читал газеты».

Через два дня в «Берлинер Тагеблат» летчик поместил «Обращение», в котором он выражал сожаление, что, прославляя его как перелетевшего океан первым, пресса ни словом не обмолвилась о сбитых им шести английских истребителях и пяти бомбовозах.

«Я, – резюмировал обиженный летчик, – десять перелетов через океан не ценю так высоко, как один воздушный бой».

И о нем забыли.

Да, немногие имеют понятие о воздушном бое.

Дамы, например, представляют себе такую картину: на чудовищной высоте в двадцать девять с половиной тысяч метров, когда земля кажется с арбуз, на неприятельский аэродром молниеносно налетает русский летчик. Красивое (о, обязательно) мужественное лицо, стальные нервы, железные мышцы, сила разъяренного льва. Орлиные глаза вперились в неприятеля, зоркий глаз наводит мушку пулемета или двенадцатидюймового орудия; перед ним щит толщиной в четырнадцать дюймов (накось, не пробьешь). Произнеся имя своей возлюбленной, он подносит фитиль к запалу. Громовой выстрел… мимо… Тогда, бросившись на противника, он схватывает его за шиворот, из нагана просверливает в его черепной коробке дырку и низвергает в бездну. Затем, после победы, он, возвращаясь на свой аэродром, вытягивает затекшие ноги, кладет их наполеоновским жестом на капот, левой рукой задумчиво стряхивает за борт пепел гаванской сигары, а правой – крутит свой изящный ус.

Много подобного слышали мы.

Все это – чушь, господа, а если хотите познакомиться с истинным положением вещей, то слушайте.

* * *

В половине шестого утра я, после глубокой разведки в тыл германцам, промерзший до костей, несмотря на меховой костюм и электрическое белье, уставший до последней степени, сладко спал на походной кровати в палатке нашего отряда. Отряд стоял в двадцати пяти верстах от передовых позиций.

У нас было шесть летных аэропланов, три запасных, два истребителя и четыре тяжелых.

А так как на быстроходных машинах летал только командир и я, а командир вечно занят в штабе, то он и вытребовал в свой отряд еще одного летчика высшего пилотажа, то есть истребителя.

Вы знаете, какая разница между аэропланом-истребителем и другими аппаратами?