Господа офицеры. Записки военного летчика [сборник]

– Но? Вы – летчик. Вера у меня единственная. В ней все мои надежды и утешение. А вы сегодня – живы, завтра – мертвы. Не хочу я, чтобы она ежесекундно болела за вас душой и сердцем. И вот мой наказ: подавайте рапорт о переводе в железнодорожный батальон, в саперный или в тяжелую артиллерию. Тогда я согласен. А иначе – ни-ни! Хотя летчик – человек конченый. Авиация – это наркоз. Есть у меня знакомый из рода Мценских. В самом начале войны сбил его немецкий летчик. Упал, сломал позвоночный столб и перенес трепанацию черепа. С тех пор трясет головой, ровно от мух отбояривается. Казалось бы, должен бы был бояться аэроплана, так нет: лезет при первой возможности в машину. Сядет в нее – и моментально преображается. И грудь колесом, и голова не трясется. Летает как сокол, а как вылезет – опять сгибается в три погибели и опять начинает головой потряхивать. Дивные дела! Так вот – мое последнее слово. Переведетесь – приезжайте сюда, обручитесь, а кончится война – честным пирком и за свадебку. Понравились вы мне, хотел бы я такого сынка под старость лет. Ну, ну! Привет вашим родителям. До свидания.

Брянский, шатаясь, вышел из зала, прошел ряд гостиных и в одной увидел стоявшую у окна Верочку.

Она прислонилась головкой к стеклу и смотрела в сад невидящими глазами. Услышав шаги, повернулась.

У Брянского оборвалось что-то внутри, когда он увидел ее заплаканные глаза. Он подбежал к ней, начал целовать ее ладони, глаза, подбородок, по которому катились крупные слезы, косу, волосы. Верочка, прижавшись к его плечу, беззвучно плакала.

– Я все слышала! – подняла она свое лицо.

– Боже мой! – Брянский сам еле сдерживался. Он готов был на все: бросить авиацию, быть дезертиром, все, что угодно, только бы смотреть без конца в ее чудные глазки и чувствовать ее прикосновение.

– Я завтра же, с вечерним пароходом, еду в Казань и немедленно подаю рапорт. Через неделю буду здесь. Завтра в пять вечера я жду тебя в саду на обычном месте. Ты придешь проститься?

– Да, конечно. Во сколько уходит пароход?

– В девять.

* * *

На другой день с утра шел дождь.

В половине пятого, когда Брянский перепрыгивал через забор в сал, он увидел у ворот усадьбы запряженные двумя лошадьми дрожки.

Верочка ждала его и шла навстречу.

– Коля!

– Что, родная моя?

– Я боялась, что ты не придешь раньше. Мы с папой сейчас уезжаем в Елабугу. Вернемся только завтра. Говорила с ним о тебе, плакала. Ничего не вышло. Он на редкость упрям. Тебя, Коля, можно спросить?

– Да, о чем угодно.

– Ты веришь в возможность перевода?

– Я убежден! Я сам поеду к генералу Сандецкому, буду просить, умолять, заклинать, проклинать, но своего добьюсь.

– Милый, милый.

– Вера, богиня моя! Ты моя?

– Да, да…

Она ушла…

Еще были видны следы ее крохотных ножек на тропинке, калитка сада осталась полураспахнутой, и самый воздух, казалось, был насыщен ею, но ее не было, она ушла.

Шел дождь. Мелкий, седой, бесконечный.

Так тяжело было на душе, так тоскливо; где-то пело в душе о конченной воздушной сказке, так сиротливо было оставаться одному в пустом, заглохшем саду с тропинками, украшенными упавшими и увядшими листьями. Хотелось бежать куда-то далеко-далеко и забыться надолго, навсегда.

Разве можно спокойно созерцать картину погруженного в сон сада, когда идет вот такой дождь, когда мокрые деревья теряют свои осенние листья и сердце щемит от недоброго предчувствия?

Брянский медленными шагами побрел вглубь сада, к реке – не по аллее, а прямо по мокрой траве. Береза, за которую ухватился он, сбросила на его непокрытую голову холодные капли. Сапоги промокли и вязли в листве, но он брел, не разбирая дороги, по кустарникам и лужам.

На берегу реки он остановился.

Глазам его представилась грустная картина.

Мокрые ивы печально склоняли над водою свои отяжелевшие ветви; камыш и водоросли слегка шелестели, засыпая; прозрачные воды безмолвно катились куда-то, маня вдаль, и эти березы, березы Левитана, своими болезненными бликами: желтыми, буро-багряными, неестественно нежно-зелеными – довершали общую картину умирающего лета, полную невыразимой тоски и прелести.

Он сел на прибрежную ступеньку полузатонувшей купальни и задумался.

Да, конец авиации.

* * *

Через три дня Брянский разговаривал с начальником школы.

– Могу я отказаться от авиации и перевестись в другую часть?

– Летчик очень дорого обходится государству, но заставить вас летать никто и ничто не может.

– А перевестись, хотя бы – в тяжелую артиллерию?

– Подавайте рапорт.

– Могу я здесь?

– Вот бумага.

Брянский размашистым почерком исписал лист, сложил его вчетверо и подал капитану.

Выйдя из канцелярии, он взобрался на гору, пересек аэродром и подошел к ангару, из которого выкатывали грандиозный моноплан «Моран-Парасоль», необычайно чуткий.

Дежурный по аэродрому был свой человек.

– Разрешите подлетнуть?

– А мне не все ли равно. Валяйте.

Брянский сел в машину и вдруг почувствовал, что не в силах от нее оторваться. Пошевелил рулями, сделал разбег. Под колесами поплыла архиерейская дача, озеро Кабан, кремль, Волга, верхний Услон… Какая дивная картина!