Господа офицеры. Записки военного летчика [сборник]

Летал до тех пор, пока бензиновый уровень не показал, что пора садиться. Крутая скобка и… мягкая посадка у ангара.

Начальник школы стоял у входа с группой летчиков.

Брянский, смущенный, подошел к нему:

– Можно вас попросить?..

– Чтобы я вернул обратно ваш рапорт? Вот он.

– А почему он при вас?

– Ха, ха! – рассмеялся капитан, – не первый десяток под влиянием зазнобушки подает мне рапорта о переводе, а, смотришь, подлетнул и идет на попятную. Эх, батенька мой, авиация – это такой наркоз, от которого и железному человеку невозможно избавиться. Летчик – человек конченый!

«Какая буквальная до мелочей ассоциация», – пронеслось в голове Брянского.

– Нет ли у вас запроса с фронта о пополнении?

– Как нет. Познакомьтесь: лейтенант Льдовский – получил экстренный вызов с просьбой прихватить кого-нибудь по пути. Желаете ехать с ним – через полчаса бумаги в руки.

– Бога ради, буду очень рад. Сегодня в десять трогаемся с маршевой ротой.

* * *

Два месяца спустя, в конце ноября, в наш отряд пришло письмо на имя Брянского. Конверт был испещрен адресами. Были штемпеля Казани, Москвы, Киева и других городов. Несмотря на то что письмо это блуждало не менее двух месяцев по всему фронту, от него пахло духами.

Не зная, что с ним делать, я отправился в хату, где жил командир, и спросил его.

Решили вскрыть, в надежде найти там адрес.

«Я безумно рада, – писала Верочка, – что мне удалось уговорить отца. Я сильно похудела, побледнела и подурнела. Зато сейчас я смеюсь и плачу одновременно. Плачу от счастья, конечно. Милый Коля, приезжай скорее: умираю от нетерпения. Хожу по комнатам и все заглядываю в окна на дорогу – нет ли тебя. Целую твои часики в стекло, которое, помнишь, мы когда-то целовали по очереди. Твоя на всю, всю жизнь. Любящая до гроба Вера. Елабуга, имение Уланы, 15 сентября 16 года».

Я взглянул на командира.

– Как быть?

– Пишите в открытую: чем скорее, тем лучше.

Я взял чистый конверт и четко вывел: «Елабуга на Каме (позабыл, какой губернии), имение Уланы. Верочке».

Потом вырвал лист из тетради и написал: «Милая несчастная Верочка. Ваш Коля 17 ноября сбит артиллерией. Он возвращался с разведки, летел очень низко. От близких разрывов у его аппарата сложились крылья, и он упал и сгорел в немецких окопах».

МЕСТЬ

Богат старый Чжан-Туй-Чан и известен пяти провинциям.

И не только тем знаменит Чжан, что в его тяжелых сундуках с мудреными замками хранятся горы золота и каменья, а еще славится тем, что за его праведную жизнь и за усердные молитвы Будда озарил остаток его дней великим счастьем, даровав ему красавицу дочь.

Дороден и красив сам Чжан. Он не выходец с севера – Монголии или Маньчжурии, нет – он южного клана и обладает классическим профилем.

И дочь в отца.

Недаром ею любуются все местные жители и иностранцы и о красоте ее говорят даже в черном Тибете. О, он знает цену своей дочери!

И тешилось старое сердце Чжана; гордился он ею и не мог насмотреться на нее, когда она резвилась в саду, рисовала или играла на банджо.

В день, когда ей исполнилось шестнадцать лет – возраст невесты, немало перебывало именитых гостей в их доме. Радушно встречал женихов старик, щедро одарил их драгоценностями, но отказал всем, так как боялся осиротеть на старости лет.

А вечером, когда город вспыхнул разноцветными огнями и сверкнула на темном небе первая звезда, приказал Чжан привести к себе сто йоргов (бедняков), напоил, накормил их и дал каждому по сто фындаянов (рублей).

Крепко верил в высшую милость Чжан и всегда поступал так, как учил тому Конфуций.

Легко и светло жилось ему, свободно дышалось; никому он не причинил зла, и открыто смотрел в глаза он всем и каждому.

Но сегодня закрались в его голову черные мысли. В первый раз за всю свою жизнь опустил свою голову Чжан и сердце его болезненно колотилось. Нехорошие, тяжелые подозрения смутно зароились в его душе и подозрения эти касались его дочери-красавицы Ши-лю-сой.

Жил Чжан в собственном огромнейшем дворце, занимая правую половину верхнего этажа, левую же и остальные этажи он отремонтировал под лучший в городе отель, в котором останавливались все знатные и богатые гости, а в нижнем помещались его магазины, где можно было найти все, от гвоздя до бриллианта.

Сегодня он переутомился, часа четыре провозившись над цифрами, подводя месячные итоги. Вечером захотел он прогуляться в саду, примыкавшему к заднему фасаду отеля.

Лифт опустился, и Чжан, неслышно ступая войлочными туфлями, медленной походкой обходил сад.

Горели огни: синие, красные, фиолетовые, лиловые.

* * *

Как малый ребенок, радуясь этим огонькам, обходил он аллею за аллеей и забрел в глухую часть сада – к бассейну с плавающими рыбками. Старость брала свое, и Чжан, любя это место, год тому назад приказал поставить здесь скамейку, на которой под шум падающей воды отдыхал он и молился, уйдя от мирской суеты, тревог и волнений.

Уже зеленый дракон, изрыгающий струи воды, обрисовался на фоне пальмовых зарослей, когда Чжан своим появлением спугнул со скамьи молодую парочку.