Господа офицеры. Записки военного летчика [сборник]

Скромен был Чжан, не хотел он мешать молодому счастью и повернул было в боковую тропу, да опять невпопад: лицом к лицу столкнулся с молоденькой барышней, за которой бежал иностранный офицер в парадной форме.

Девушка вскрикнула и скрылась за деревьями. За нею зазвенела сабля.

Поразился Чжан. Голос, рост и походка его дочери!

Но правдива и открыта была его душа. Верил он, что дочь его, которая являлась целью и украшением его жизни, не посрамит его седины. Ниц пал Чжан и вознес горячие молитвы Будде, благодаря его за милости и прося прощение за возникшие сомнения.

А когда поднялся он, то возродившимся почувствовал себя. Так же ясны и чисты были его мысли, как бывает чист и ясен небосклон летним безоблачным утром.

* * *

Месяца полтора спустя стояла пасмурная погода.

Заболела дочь Чжана и слегла в постель. Испугался старик, растерялся. Кинулся было к докторам, но никого не впустила к себе больная. Внял девичьей стыдливости Чжан и не стал ее беспокоить, но ночь просидел у постели дочери и только с рассветом забылся.

И вторую, и третью ночь просидел он у ее изголовья, а наутро четвертого дня, когда он поднялся с теплого кана, ему доложили, что Ши-лю-сой уже сидит в постели и даже подходит к окну.

Что значит болезнь в юные годы? Найдет она, как облачко, бросив тень, и опять умчится, не оставив следа.

Так думал Чжан, но не так было на деле.

Видит он, что не резвится она, ходит потупленная; не блестят больше ее темные глазки и на банджо, как бывало, нет игривых напевов.

Как-то раз подошел он к ней, взял за подбородок и поднял ее лицо. Дрогнул старик: не в глаза, а в бездну глянул он.

Болезнь ли наложила отпечаток или миновал детский возраст, но не было прежней резвуньи, что шумом наполняла его покои.

Взгрустнул старик. Как ни расспрашивал, как ни забавлял ее, а не мог развеселить, не зная ее печали.

Переменилась его Ши-Лю-Сой, и не видел он в ней прежнего ребенка.

Спустя час, намеренно пешком и без трости, Чжан шел рядом длинных кварталов и, зайдя в центральную пагоду, собственноручно принес жертву своему богу.

На шее колоссального бронзового изваяния Будды появилась жемчужная цепь, в середине которой, отливая кровью, блистал без оправы пироп.

* * *

Это было месяц тому назад.

А сегодня?

Да лучше бы не было никогда этого сегодня, помереть бы накануне или вовсе не родиться!

Чжан случайно прибыл в этот день из Кай-Фына с четырехчасовым утренним поездом. Автомобили были разобраны, его не ждали, и он крикнул рикшу.

Хотя и не спал в эту ночь Чжан, но не чувствовал он никакой усталости. Ревизионная поездка закончилась благополучно, дела шли блестяще, он вез ценный подарок дочери.

Наружно спокойный, он улыбался в душе и первому солнечному лучу, что появился вон там, на трубе высокого дома, и погруженному в сон городу, улыбался и тому, как он обрадует неожиданным приездом и подарком своего ненаглядного ребенка.

Стосковался по ней старый, тянуло его к ней неудержимо, и торопливо он вошел в лифт, закрыв дверцы.

Но, когда он вставил ключ в замочную скважину и повернул его дважды, что-то заныло его сердце, и, томимый предчувствием, он распахнул дверь.

Вскочили заспанные слуги, щелкнул рубильник, брызнули потоки света, и Чжан, минуя свой кабинет, прошел в спальную комнату своей дочери.

Царил полумрак, хотя излишне было освещение: отлично увидел он, что кровать была пуста и не примята и что дверь, выходящая на общий балкон, не имела изнутри ключа.

* * *

О чем думал Чжан, стоя осиротевший и пришибленный у пустой постели дочери?

Как многовековой кедр, надломленный у самого корня внезапно налетевшим ураганом, стоял и думал: упасть ему сразу или, смирившись с волею рока, продолжать одинокое существование? Страшна жизнь без надежды, и его разоренное гнездо – роскошно убранная квартира показалась ему склепом.

Где же Ши-Лю-Сой?

У подруг никогда не ночевала она; женихи не стали бы так зло насмехаться над стариком. Шумный ли город втянул ее в свою рутину или каприз судьбы требовал лишнюю жертву?

Осунувшийся, разбитой походкой прошел Чжан в свой кабинет и хлопнул в ладоши. Шевельнулся занавес, и в дверях, низко склонившись, вырос бой-китаец.

– Позвать управляющего!

Опять шевельнулся занавес, и молчаливая фигура у дверей исчезла.

Послышались торопливые шаги и робкий голос: «Син (можно)»?

– Син.

И по тому, как сверкнули глаза Чжана, понял управляющий, зачем призван он, и Чжан понял, что управляющему все известно.

Как окоченевший путник в зимнюю стужу поспешно протягивает к огню оледеневшие руки, зная, что ему придется за это поплатиться, так и Чжан стремился узнать хотя бы самую страшную правду, чем находиться в мучительной неизвестности.

И пусть ему будет больно, но он хочет знать все.

Упал управляющий к ногам своего господина и поведал все, что знал и слышал.

Вот уже два месяца как сыщик отеля замечал, что Ши-Лю-сой посещает один номер в верхнем этаже, где живет иностранный офицер. Он хотел сказать об этом Чжану раньше, но боялся ошибиться, и только вчера их сыщик, забравшись на решетку балкона, через занавес окна видел, что Ши-Лю-Сой в том номере.