Граф М.Т. Лорис-Меликов и его современники

«Для своих пятидесяти шести лет граф кажется еще очень бодрым на вид. Красивые черные глаза полны жизни и огня; они постоянно в движении, подобно и остальной части лица. Волосы все еще черны, густы и растут упрямо; бакенбарды, с пробивающеюся сединою, отпущены по образцу русских военных людей, хотя несколько длиннее обыкновенного. Граф среднего роста, худощавый, весь из нервов, с медноватым оттенком кожи, загоревшей от лучей солнца Кавказа. Он живет в здании бывшего III отделения, по Фонтанке, выезжает лишь во дворец или в заседание государственного совета, в легкой коляске, сопровождаемый двумя конвойными казаками, скачущими у задних колес и держащими длинную пику у стремени. На козлах сидит дагестанский горец, его бывший ординарец, преданный ему душою и подозрительно смотрящий на всех попадающихся на пути. После обычного доклада у Государя граф удаляется в свой кабинет, стены которого видели такое множество высокопоставленных лиц. Он допускает к себе всякого, как только улучит свободную минуту; в приемной вместе с министрами ожидают его прибытия бедные женщины; каждый имеет о чем-нибудь просить этого вельможу, и каждый убежден в его высоком уме и справедливости. Граф обедает в шесть часов. За обедом подается старое кахетинское вино, нагретое елико возможно и очень крепкое: оно восстановляет силы этого кавказского уроженца, весьма чувствительного к внезапным переменам петербургского климата. Затем граф снова принимается за работу до поздней ночи. В минуты умственного отдохновения граф любит пошутить и посмеяться. Но это случается весьма редко, так как служебные дела не дают пользоваться минутным удовольствием. Никто никогда не думал сомневаться в полнейшем бескорыстии графа Лорис-Меликова. Это тем замечательнее, что у него нет никакого обеспеченного состояния, и министерского содержания ему вполне достаточно для удовлетворения потребностей жизни — жизни совершенно патриархальной, которую ведет он, вместе с своею супругою и тремя дочерьми. Его домашний быт чужд всякой роскоши, и граф никогда не дает официальных вечеров. Вся жизнь его поглощена непомерным трудом, сопряженным с обязанностями его положения. Усиленная деятельность его ума доходит иногда даже до того, что он как бы теряет представление о внешних предметах. Один из состоящих при нем офицеров рассказывал, что когда почивший Император Александр Николаевич имел пребывание в Ливадии, то граф часто писал по ночам длинные конфиденциальные письма. Он громко редактировал эти письма, как будто диктуя их невидимому секретарю; иногда останавливался, отворял дверь в комнату, где находился дежурный адъютант, спрашивал у него папиросу и возвращался в кабинет, громко повторяя начатую фразу. Можно было подумать, что эти внешние действия он производил в припадке сомнамбулизма. Я уже говорил, что у него кроткий характер. Но среди его многотрудных обязанностей встречаются иногда поводы к гневу, и тогда, как рассказывал мне один свидетель, черты его лица принимают грозное выражение. Так случилось, однажды, в прошлом году, летом. В Петербурге вздорожала цена на хлеб, вследствие спекуляций некоторых торговцев. Граф, разгневанный, призвал к себе городского голову и многих гласных.

— Что сделано, — спросил он, — для того, чтобы народ мог покупать хлеб по прежней цене?

Никто не нашелся, что ответить. Некоторые заикнулись было о свободе торговли.

— Я не хочу, — возразил граф, — чтобы предмет первой необходимости, как хлеб, слркил средством для спекуляций. Я, вообще, склоняюсь на кроткие меры, и вам это известно; но если я узнаю, что с завтрашнего дня хотя один из торговцев продолжит заниматься подобным постыдным делом, то я поступлю с ним так, что он долго будет меня помнить.

И при этих словах лицо графа выразило, как говорят, такой гнев и сделалось до того грозным, что торговцы не замедлили понизить хлебные цены до их прежней нормы».

Дневник событий. С 1 марта по 1 сентября 1881 г. СПб., 1882. С. 247—248.

№ 77

ПОЧЕТНЫЙ ГРАЖДАНИН ГОРОДА САНКТ-ПЕТЕРБУРГА